– ... разом с его высокоблагородием полицейским сынком!
– раздался уже знакомый ехидный голос.
– Тем самым, который у нас в нужнике труп сыскал!

На узкой колченогой кушетке под окном, кренделем свернув ноги, восседал типичный еврей-портной. Настолько еврей и настолько портной, что казался не живым человеком, а скорее персонажем из новомодной пьески. Черная потертая жилетка была напялена поверх застиранной до серости рубахи, а босые и изрядно грязные ступни торчали из обвислых штанин. Длинная и острая, как мокрый хвост дворняги, борода была воинственно задрана, сдвинутые на нос очки грозно поблескивали, а серые выцветшие глаза смотрели с морщинистого лица настороженно и неожиданно жестко.

«Такими тазами в прицел хорошо глядеть!» - мелькнуло в голове у Мити.

– Здравствуйте, Яков Исакыч!
– не обращая внимания на издевательские титулования, поздоровался Урусов - на губах его играла улыбка.

Старый портной посмотрел на Урусова сквозь очки, потом поверх них – и возмутился:

– Какое здоровье у старого больного еврея? «Руки не держат», —он протянул перед собой широкие, как лопата, лапищи.

Такими грести хорошо. Или шеи сворачивать.

– ... ноги не ходят.
– он резко выбросил вперед ногу.
– И глаза не видят совсем! – и видно, в подтверждение своих слов, поднял очки на лоб.
– Так шо и вам, паны ясные, доброго здоровьичка, как мне!
– заключил он.

Пожелание после всего сказанного звучало двусмысленно.

– Что с нашей просьбой, Яков Исакыч?
– Урусов оставался невозмутим.

– Ну, шо вам сказать, так шоб хотя бы не совсем соврать, - старик начал подниматься с кушетки - неспешно и как-то угрожающе. Будто разворачивалась большая королевская кобра. Воздвигся едва не под потолок своей каморки, развернул широкие плечи... и тут же ссутулился, втянул голову и тяжело припадая на ногу, похромал к трухлявому шкафу с отвисшей створкой. Добыл оттуда изрядный сверток и натужно поволок его к портновскому столу.

У Мити язык чесался сказать, что старик перепутал ноги - на пути к шкафу он хромал на другую. Но старый портной бросил на него быстрый ехидный взгляд, Митя сжал губы в нитку и промолчал. Старик хмыкнул - непонятно, разочарованно или одобрительно - и принялся разворачивать сверток. Беспомощно и нежно, как рука спящей девушки, свесился белоснежный рукав сорочки. Митя нервно сглотнул.

– Поглядел я то, шо вы мне принесли, паны ясные, и скажу вам, шо в вашем Петербурху таки умеют шить. А у нас тут-таки умеют пороть.
– Он поднял на вытянутых руках изрезанную в бахрому спинку любимого Митиного жилета. – Не скажете, юноша, кто это у нас такой справжний казак, шо лучше за любого портного весь ваш гардероб перепорол, правда, немножко мимо швов?
– он выразительно потряс лохмотьями.

– В обмен, - сквозь зубы процедил Митя. Заткнуть бы этого остроумца, и не важно, словом или кулаком, но... У него в заложниках даже не Митин гардероб, а надежда! Последние ее проблески!
– Вы мне тоже что-нибудь интересное расскажете. По моему выбору.

Старый портной вернул очки на нос и посмотрел на Митю еще раз. Перевел взгляд на Урусова и укоризненно покачал головой:

– А говорили - из благородных, а так поглядишь - будто из сапожников! На ходу подметки режет!

К напоминаниям о дедушке-городовом Митя уже если не привык, то хотя бы притерпелся, но сапожник?

– На ходу подметки режут вовсе не сапожники, им это без надобности.

– О как! Тогда принимайте работу, паныч-полицейский сынок!
– он решительно распотрошил сверток.
– Шо сказать... Сорочек у вас было - как на дворовом кобеле блох.

Митя только моргнул - сорочек у него, конечно, было много, он на них половину своего содержания тратил. Но сравнивать сорочки от лучших столичных портных - с блохами?

– Спас я три, и пусть мне хоть сам императорский портной харкнет в очи, если думает, шо справился бы лучше!
– и старик принялся выкладывать на столе три и впрямь целые сорочки - одну за другой. И застыл рядом, как в почетном карауле.

Митя шагнул ближе - сердце его гулко билось. Протянул руку - ему потребовалась вся сила воли, чтобы пальцы не дрожали!
– и вывернул воротник сорочки, вглядываясь в шов. Посмотрел... не поверил глазам. Принялся лихорадочно перебирать ткань, разглядывая боковые швы, ухватился за манжеты... И поднял на старика полные ужаса глаза.

– Вы что?
– умирающим голосом спросил он.
– На сорочку от «Калина» поставили ворот и манжеты сорочки от «Генри»?

– Тю! И шо?
– удивился старик.

– Но... Это же «Калин»!
– Митя потряс полой сорочки.
– А это - «Генри»! – он схватился за манжет.

– Теперича это старый Яшка Альшванг! А калины-малины или генри-шменри – то Яшке без разницы! Хотите - берите, шо получилось, не хотите - валите, откуда пришли!
– он швырнул сорочку на кучу вещей, сунул руки в карманы и принялся покачиваться с носка на пятку, всем своим видом изображая безразличие.

– Берем, Исакыч, берем... По-моему, очень даже недурно выглядит. Ну что вы, право-слово, Митенька! Будто никогда башку от одного кадавра3 к другому не приставляли!