– Прошу прощения, - голосом, гулким и холодным, как дыхание свежей могилы, сказал Митя.
– Я пойду к себе в комнату. Обедать не буду. Не голоден, - и чеканным шагом - ступенька -ступенька-ступенька... так легче идти ровно, не шатаясь, если ставить ногу на каждую ступеньку и еще немного вдавливать, будто та могла убежать, он двинулся вверх по лестнице. Прошел мимо Ингвара – за плечом мелькнула бледная, растерянная физиономия германца. Кажется, тот дернулся вслед, но Мите до него дела не было. Главное, не сбиться с шага, не заорать, не устроить безобразную истерику в стиле тетушки. Дойти. Дотянуть до комнаты. И захлопнуть за собой дверь.

Он шагнул в поджидающую его внутри темноту.

На горло Мите легла узкая девичья ладонь, острые, как ножи, когти впились в кожу и обдавая мертвенным холодом, в ухо шепнули:

– Когда ты уже сдохнешь, наконец?

Посеребренный нож скользнул из рукава в ладонь раньше, чем эти слова прозвучали. Митя крутанул его между пальцами и ударил назад. Тьма сзади шевельнулась, нож пырнул пустоту, а кончики когтей глубже вошли в шею. Митя почувствовал, как течет кровь.

– А-ах!
– сладострастно выдохнули у него над ухом и длинный тонкий язык скользнул по коже, слизывая кровь.

Ощущения были чудовищными! Края языка оказались острыми, как двухсторонний клинок, и горячими, как раскаленное железо. Рвущийся из груди крик удалось задавить отчаянным усилием, Митю выгнуло в спине, затылок долбанулся о закрытую дверь - будто сзади никто и не стоял! Но хватка на горле не ослабевала.

– Думаешь, если ты упокоил и убил, теперь можешь делать, что хочешь?
– прошипел голос и новое прикосновение языка к шее вызвал новый всплеск боли.
– Брать - и не платить?

– Арххх!
– Митя захрипел, судорожно дергаясь в сомкнувшейся на горле хватке.

– Чшшшто?
– яд в голосе, казалось, был материальным - он разъедал кожу.
– Сказать что-то хочешь? Ну, говори ...

Хватка на горле разжалась, а чудовищный удар в спину швырнул его через всю комнату. Митя с размаху рухнул на кровать, так что та протяжно заскрипела. Перекатился, путаясь в перине, заскреб руками и ногами, отчаянно пытаясь освободиться от обмотавшегося вокруг одеяла, и свалился, всем телом грянувшись об пол.

Растопырившаяся, точно огромный паук, мара замерла напротив. Ее бледное лицо слабо светилось в темноте, глаза казались темными горячими ямами - так угли горят под слоем золы. Из-под подрагивающих от едва слышного рычания кровавых губ выглядывали желтые клыки - гибкий, не по-людски длинный, алый язык смачно прошелся по одному, по второму и припадая грудью к полу, мара медленно поползла к нему - ее свисающие рыжие патлы скребли по доскам, как скребет волочащийся за крысой голый хвост.

– Я ничего не брал!

Даже раздирающая горло боль вдруг отступила - Митя рывком взвился на ноги, отступил, едва не рухнув снова на кровать, и выставил перед собой нож.

– Да чшшшто ты говоришшшшь!
– прошипела мара, подкрадываясь все ближе. Хребет ее нечеловечески изгибался, то прогибаясь до самого пола, то выламываясь чудовищным горбом, сложенные за спиной крылья судорожно топорщились. – А мертвеца кто ссссегодня поднял? Вот так просто взял - и потревожил смертный покой. Не ради спасения, не ради защиты, а для чего?

– Он был мне нужен!
– прохрипел Митя, сам понимая, что звучит жалко.

– Какая незамутненная наглость!
– кровавые губы рыжей мары растянулись в издевательской ухмылке, обнажая клыки до самых десен.
– Нужен, надо же! Зачем?

Мите до спазма в горле хотелось придумать какую-нибудь красивую, значимую причину. Или хотя бы просто рявкнуть: «Не твое дело!» Но в глубине черных провалов, заменяющих маре глаза, явственно и несомненно мерцала насмешка, и он решил не унижаться.

– Ради денег!
– зло отрезал он.

– Ах, ради деееенег!
– мара вдруг замерла и медленно отклонилась назад, усаживаясь на пятки. Выпростала ногу, полностью утратившую человеческие очертания и ставшую похоже на лапу насекомого, и озадаченно почесала затылок.

– Ну, это же все меняет!

– Правда?
– Митя растерялся.

– Нет!
– рявкнула она, разевая пышущую темным жаром пасть. Одним слитным движением изогнулась в хребте, оттолкнулась от пола и вдруг враз оказалась рядом. Ее глаза-ямины, черные и непроницаемые, как смертная тьма, распахнулись - в глубине их медленно и страшно разгорались огни. – Лавры господина Бабайко покоя не дают?