– Просто останься живым.

Он кивнул, снова улыбнулся своей серьезной улыбкой, которая никак не вязалась с возрастом, взял рюкзак и молча вышел за дверь. Он запретил себя провожать. Не сказал, куда летит. Саре не нужно знать деталей. Ей нужно было осознать только один простой факт. Она осталась одна.

Весна 1987 года

Треверберг

Эдола Мирдол смотрела на Сару странным взглядом существа, которое настолько в себе, что не полностью осознает, где находится. Девочке было тринадцать, она жила здесь уже десять лет. Александр навещал ее по мере возможностей, но не стремился оформлять опеку. Сара не осуждала – сиротам сложно устроиться в этом мире и намного правильнее остаться в детском доме, чем перебиваться с хлеба на воду со старшим братом, который пока не встал на ноги. Эдола понимала. В свои тринадцать она казалась совсем взрослой, неуловимо напоминая Саре поспешно повзрослевшего Акселя.

Пять лет назад Дерек Смол отправил Сару на переквалификацию. Она получила специальность детского психолога, сменила должность и теперь работала не только с мальчиками. Из простой нянечки, которая десятилетиями не смела ни о чем мечтать, она превратилась в осторожного, но внимательного специалиста, который любил детей и подростков и умел с ними общаться. Она вела арт-терапию, все время училась, узнавала новое. И уже несколько раз приходила к директору для того, чтобы повторить слова благодарности за то, что именно ее он отправил на учебу, хотя в детском доме, практически лишенном финансирования, с любыми активностями было сложно.

В 1985 году детский дом получил существенный транш от лорда Кеппела, главного архитектора Треверберга. А вместе с деньгами – еще одно здание неподалеку, куда перенесли классы. Саре выделили собственный стол в большом кабинете, где сидели все психологи. И по определенным дням ей переходил в безраздельное пользование небольшой приемный кабинет, где можно было поговорить с детьми наедине. Жизнь перевернулась, но не закончилась.

Аксель писал ей письма, и женщина уже почти смирилась с тем, что его нет рядом. Ей нравилось думать, что ее мальчик совсем вырос. Сколько ему было? Восемнадцать. Она бы многое отдала, чтобы его увидеть, но, к сожалению, отпуска не вышло. Юноша написал, что не сможет сообщать о своем местоположении. На конвертах не было отметок почтовых отделений, и Сара решила, что письма передает внутренняя военная почта. В мире постоянно шли войны. Значит, он где-то там. Но он был жив. Жив и здоров, она чувствовала.

Эдола потянула ее за рукав. Сара, задумавшаяся об Акселе, вздрогнула.

– Александр не приехал? – спросила девочка, тряхнув тугими кудрями небрежно скрученных в хвост волос.

– Пока нет, – покачала головой Сара. – К его приезду придется приготовиться.

Эдола остановила на ней свой неподвижный, не по-детски холодный взгляд. В глубине этих глаз читалась смутная угроза. И такого уровня ярость, которую можно увидеть только здесь, в детском доме. Подобную ярость испытывает раненый зверь. Подобную ярость испытывает брошенный ребенок. Эдола не помнила своих родителей, в детский дом попала малюткой. Она не говорила ничего плохого, не жаловалась и не строила планов мести всему миру. Она была тихой и спокойной девочкой, но Саре рядом с ней становилось не по себе. Она даже хотела смалодушничать и отказаться от работы с Эдолой, но пересилила себя. Дерек для нее столько сделал, она не могла его подвести. Эдола ходила в группу арт-терапии, но ее рисунки оставались совершенно нечитаемыми. Иногда они были ужасными, много черного и красного, нарисованные тела, аварии, веревки для висельников. Иногда на них была природа или счастливые зарисовки о минутах, когда приезжал Александр.

Интересно другое: Эдола определенно ждала встреч с братом. Но так же определенно она от них не зависела. Она вела себя с ним как старшая сестра, а не младшая. А он тушевался под ее взглядом. Сара чувствовала между ними странную, неестественную и нелогичную связь, но не могла до конца понять, чем вызвано это ощущение, а поэтому старалась просто не думать.

– Ты уделяешь мне много времени. У тебя нет других детей?

Вопрос прозвучал так буднично, будто девочка спросила, где лежат краски.

– Мой сын в армии. Я рассказывала.

– А. Аксель. Я его помню. Он жил здесь. Ты его усыновила. Не хочешь удочерить меня?

– Ты не хочешь, чтобы я тебя удочеряла, но спрашиваешь. Зачем тебе это?

Девочка пожала плечами, потянула себя за хвост, вздохнула и стащила резинку с тугих волос.

– Мне интересно услышать ответ.

– На моих устах печать молчания.

Сара постаралась улыбнуться, но не смогла. Холодный взгляд Эдолы резанул ее по лицу. Губы девочки растянулись в жуткой ухмылке. Взгляд не изменился. Он по-прежнему походил на мутное стекло. Острый. Странный. Нечитаемый.

– Значит, не хочешь. Тревербергу не нужен был бы детский дом, если бы ты могла всех нас забрать к себе. У тебя есть сын. Аксель красивый. Но далекий. Он ни с кем тут не общался, был сам по себе. Даже с Александром. Я помню. Это было давно, но я помню.

– Он много учился. А друзья у него были. Старшие мальчишки, они давно ушли из детского дома.

– А возвращаются?

– Никто не хочет сюда возвращаться, – развела руками Сара. – Мы смогли сделать ремонт, стало уютно. Но мы не можем заменить вам дом или семью. Очень стараемся. Иногда получается. Но…

– Не оправдывайся, оправдания от взрослых – это глупо, – прервала Эдола. – Это обычный детский дом. Место, где собираются те, кто никому в этом мире не нужен. Ты хорошо с нами обращаешься. Не обижаешься, когда мы тебя подводим. Когда воруем краски или портим бумагу. Никогда не кричишь. Ты не мама. Но ты… Я читала книгу, в ней к таким женщинам обращались «кормилица». – Девочка хмыкнула. – Раньше ты не работала со мной, но сейчас ты почти как кормилица.

Сара улыбнулась. Ей стало легче, как только пристальный взгляд ребенка сфокусировался на бумаге.