Они говорили долго. Грин осторожно задавал вопросы, Марк тихо отвечал. Детектив заполнял белые пятна огромной мозаики в своей голове, с усилившимся отчаянием осознавая, что этого недостаточно. По-прежнему чертовски мало информации. В чулане всегда бардак. Ключи от дома у горничной, у няни, садовника, фирмы, которая занималась обслуживанием газового и сантехнического оборудования, у бригады строителей, которые делали ремонт во второй спальне по просьбе Урсуллы, у хозяев, мамы Урсуллы и черт еще знает у кого. Карлин практически не бывал дома, он буквально жил на работе. Урсулла занималась своими делами. Йорн был предоставлен самому себе, няне и домработнице. Последняя традиционно взяла отпуск. Она всегда брала отпуск с середины марта до середины апреля – должна была вернуться со дня на день. Она работала у Марка пять лет и ни разу его не подводила. Няня надежная. Алиби подтвердилось. Замок на двери сломался несколько дней назад, на это никто не обратил внимания, но сигнализацию отключили. Марк не знал, намеренно ли кто-то его взломал, или же он пришел в негодность из-за неосторожного обращения. Урсулла пообещала заняться вопросом и вызвать мастера, чтобы заменить замок, но так этого и не сделала.

Аксель записал показания Карлина с той въедливостью, которую требовала работа в полиции. Марк тяжело дышал. Он поел, допил кофе и теперь сидел, лихорадочно перебирая пальцами. На лбу выступила испарина, он зажмурился, пытаясь успокоиться, но не получалось.

– Что вы смогли установить по профилю? – хрипло спросил он.

– Ты теперь просто свидетель, Карлин, прости.

– Что ты узнал о нем? Аксель, ты не можешь это скрывать. У вас нет специалистов. Что ты узнал? Я помогу.

Детектив помолчал, глядя на друга долгим взглядом. И наконец сдался:

– Я думаю, что были еще жертвы. Здесь, в Треверберге. За последние несколько лет. Просто они не стали рисунками, поэтому мы не обнаружили прямой связи. Логан что-то нарыл. Сразу после встречи с тобой я пойду к нему.

– Нет, – покачал головой Карлин. – Я не могу принимать участие в расследовании официально, но я хочу найти этого ублюдка. Позвони Говарду. Пусть приходит сюда. Я хочу послушать, что он нашел.

– Ладно. Я позвоню, если ты настаиваешь. Надеюсь, тебе не станет хуже…

– Хуже мне не станет. Это невозможно, – сухо перебил Карлин. – Но так я смогу сделать что-то полезное, а не просто лежать дома и выть от мысли, что больше никогда не обниму сына.

Аксель коротко кивнул. Он достал телефон из нагрудного кармана рубашки, набрал номер Логана и изменил указания, тот пообещал быть через пятнадцать минут. Аксель подошел к кофемашине, вытащил старый фильтр, засыпал новые зерна в кофемолку, смолол их. По кухне разошелся пронзительный аромат напитка, почти такой же терпкий и глубокий, как в кофейне у Энн.

Детектив с некоторым раздражением прогнал мысли о молодой женщине и занялся приготовлением второй порции терпкого варева. Карлин молчал. Он смотрел в одну точку где-то над головой Грина и думал о своем. Аксель обернулся и только сейчас обратил внимание на то, что друг побрился, вымыл волосы, расчесал их и выбрал свежую одежду. Он провел несколько дней в бреду и теперь вернулся оттуда с твердым намерением что-то изменить.

Ночь с 24 на 25 апреля 1990 года

Треверберг, Госпиталь имени Люси Тревер

Педиатрия

Сквозь грязное внешнее стекло окна пробивался свет уличного фонаря, разукрашивая палату причудливыми тенями. Эдола лежала в постели, сбросив тонкое одеяло с ног, чтобы сквозняк охладил пылающую кожу. Вчера вечером Ангела снова начала задыхаться, и врачи забрали ее в реанимацию. Эдоле велели спать, даже выдали таблетку снотворного, но она не подействовала. Девушка проснулась через пару часов от света фонаря в окне и теперь лежала, слушая сиплое дыхание соседок по комнате, тонкий плач младенца за стеной и собственные безумные мысли. Рожденная вне любви Ангела стала для Эдолы символом всесилия чистоты. Она дала девочке имя сразу, считая, что настоящий ангел спустился с небес и воплотился в чуде. Их выписали из роддома через четыре дня после родов, а уже через два месяца они вернулись в больницу – девочка начала задыхаться.

С тех пор их жизнь вновь обратилась в ад, и только в те моменты, когда хрупкие руки Эдолы обнимали ребенка, ей казалось, что мгла отступает, а вместо нее возвращаются свет, тепло и надежда на то, что удастся прожить нормальную жизнь. Они находились то в приюте, то в больнице. Становилось то хуже, то лучше, пока в самом конце прошлого года к ней не пришел лечащий врач с новостью, которая поразила неокрепшую девушку: ее ребенок болен неизлечимым заболеванием, которое называется муковисцидоз. Они сделали сложный генетический тест, взяли исследования 1989 года и с удивлением утвердились в том, что ребенком завладела болезнь, от которой не было лекарств.

Эдола помнила, как в тот момент покачнулась. Она упала бы, если бы не Сара, которая поехала в клинику вместе с ней. Приют оплачивал лечение. Эдола прижала к груди Ангелу и поцеловала ее, почувствовала на губах знакомый вкус жгучей соли и посмотрела на врача. Это звучало как приговор и было приговором, речь шла лишь о том, как продлить жизнь девочки, но не о том, как ее вылечить. Неделю назад Ангела тяжело заболела, она снова начала задыхаться, ее срочно отправили в Госпиталь имени Люси Тревер. Шесть дней мать была рядом с дочерью, а вчера вечером Ангелу забрали в реанимацию. У нее произошла остановка дыхания. Врачи говорили что-то о внебольничной пневмонии, потом об устойчивом штамме, потом – о резистентности к антибиотикам, но Эдола не понимала ни слова из того, что слышала. Она облизала губы, которые еще хранили соленый вкус кожи дочери. Теперь она знала, что это лишь симптом заболевания, который не зря называли «вкус дьявола».