Эдола вскочила на постели, когда в больничном коридоре зажегся свет. Послышались торопливые и одновременно тяжелые шаги и прерывистое дыхание. Дверь тихо отворилась, в палату хлынул свет. Соседки на своих койках недовольно заворочались, бормоча что-то о том, что им не дают спать.

– Эдола, – произнесла медсестра. Девушка не помнила ее имени. – Мне очень жаль. Ваша дочь умерла. Мы сделали все, что могли…

Мир уменьшился до размера спичечной головки. Ночную больничную тишину прорезал пронзительный крик. Потом резко стало тихо. Эдола потеряла сознание и обмякла на кровати. Она не видела, как к ней бросилась медсестра, как она нажала на тревожную кнопку. Сердце девушки остановилось. Потом была реанимация, кошмары, в которых ее дочь снова и снова задыхалась от неизлечимого заболевания. А потом пришла тьма.

27 мая 1990 года

Психиатрическое отделение Госпиталя имени Люси Тревер

Треверберг

Эдола сидела на неудобной церковной скамье, глядя на статую Христа, распятого на кресте за грехи человечества. Ее мысли были скованы, они лениво ворочались в голове, вытесняя за пределы сознания способность воспринимать реальность такой, какая она есть. Девушка потеряла счет дням и не понимала, где находится. Дважды в день ее заставляли пить какие-то лекарства, один раз в день делали укол, после которого она долго лежала, не в силах пошевелиться. Она воспринимала мир будто через вату. Но стоило освежиться, прочистить голову, как кошмар наваливался с новой силой, и вместо благочестивого лика, высеченного из дерева, она видела пронзительно-синее лицо дочери, которая задохнулась в реанимации. Эдола думала о том, что мир несправедлив, потом – о том, что Ангела пала жертвой во имя лучшего будущего, потом – о том, что Бог есть любовь и, значит, ее ангелочек рядом с ним. Она думала о том, как это отвратительно – взрослеть. И что самые чистые и прекрасные дети достойны лучшего. А лучшее для них – это потерять способность дышать и воссоединиться с Богом, пока они еще чисты и невинны, пока не успели испытать горя.

Врач говорил, что скоро ей можно будет вернуться домой. Но она не хотела видеть знакомые лица в приюте, хотя отчетливо понимала, что больше ей идти некуда. Брат приезжал каждую неделю. Он просил у нее прощения и дарил подарки. А она чувствовала лишь горечь и жгучую, сокрушающую обиду, за которой больше не было ничего. Мать ее бросила. Брат – бросил. Она осталась совершенно одна, и это одиночество должна была разрушить Ангела, но и Ангела ее бросила, вернувшись к Богу.

Дверь скрипнула, и Эдола, вздрогнув, обернулась. На пороге стояла молоденькая медсестра.

– К тебе посетитель.

Она остервенело покачала головой, показывая, что никого не ждет.

– Он очень просил.

Эдола медленно, будто во сне, поднялась с кровати, на которой сидела последние пять часов. Заторможенным жестом поправила волосы, которые были заплетены в тугую косу, и позволила себя увести. Она знала, что у медсестры на поясе висит электрошокер, знала, что персонал больницы обучен реагировать на агрессию пациентов, но не отдавала себе отчета в том, как должна учитывать или не учитывать эту информацию. Она позволяла врачам пичкать ее лекарствами, но молчала на встречах с психологом. Единственным, с кем она говорила, оставался ее брат.

Медсестра вела ее по длинному светлому коридору, чистому и просторному, какому-то излишне стерильному. Эдола шла за ней, ступая ногами в мягких тапочках по гладкой поверхности пола. Ее мысли снова крутились вокруг того, что высшая награда для любого ребенка – не дожить до такого возраста, когда ты начинаешь понимать, что такое боль и страдание. Получить смерть из рук понимающего в момент, когда ты еще беззастенчиво счастлив. Когда ты осознаешь, в каком мире оказался, боль становится единственно допустимой реакцией. Эдола пробудилась от летаргического сна в четыре года. В четыре года она прекрасно осознавала, что брошена, что находится в приюте и что будущее у нее незавидное. Лучше бы она умерла раньше. Как ее дочь. Ее дочь прошла через очистительное пламя. И теперь она свободна.

Александр пребывал в зоне ожидания. Эдола почувствовала пронзительную горечь, которая уже давно заменяла ей чувство радости. Брат криво улыбнулся, посмотрел ей в глаза, и она увидела в темных зрачках знакомое безумие. Он был частью ее мира, хотя тоже бросил ее. Тоже ушел. Обещал вернуться. И теперь возвращался, несмотря на безвозвратно потерянное время.

– Я кое-что тебе принес.

Сестра остановилась около двери, а Эдола села в мягкое кресло рядом с Александром. Он похорошел. Волосы немного отросли, падали на лицо с высокими скулами, но складка рта стала еще тоньше, а взгляд холоднее. Эдоле нравился этот холод и эта надменность. Александр потянулся к ней и коротко вздохнул, когда его губы коснулись ее щеки. Она почувствовала терпкий аромат мужского парфюма и что-то еще, глубокое, дикое, практически первобытное. Брат отстранился с неопределенной улыбкой. Он положил ладонь ей на плечо, выражая поддержку. Но она знала, зачем на самом деле он к ней прикоснулся.

– Что принес? – тихо спросила она, не сводя с него неподвижного взгляда.

Он достал из портфеля несколько листков из скетчбука.

– Это.

Эдола медленно опустила глаза на рисунки. На них были изображены младенцы в виде ангелов. Множество рисунков с одним и тем же сюжетом. Ангелы с грустью смотрят на этот мир, провожая детей в последний путь.

– В этих рисунках нет жизни, – тихо сказала она. – И смысла.

– Ты хочешь их оживить?

Она медленно протянула руку и положила пальцы на шершавую бумагу. Ангел на ней замер в воздухе, глядя в небо. Его лик был печален и наполнен светлыми думами. Его отпустили горечи, он забыл про все сложности и проблемы. Он был соткан из покоя. Мы вышли из хаоса, туда и вернемся, но хаос есть истинный покой.

– Их должно воплотить.

13 апреля 2001 года

12:34, квартира Акселя Грина, Треверберг

Марк молча пил кофе. Стажер Логан пришел несколько минут назад и сейчас раскладывал распечатки на столе, готовясь к дискуссии. Аксель открыл окно и курил, прикрыв глаза. Он скрестил ноги, поставив правую на носок, сложил руки на груди и прислонился спиной к оконной раме. Корпус развернут к окну. Волосы собраны в хвост. Детектив не спешил говорить. Ему нужно многое обдумать. Карлин знал его давно и уважал в нем немногословность в подобные моменты.