— А я был у него. Он меня из кабинета выставил, — сказал Юлий какому-то незнакомому, что стоял рядом.

— Не-е, начальник — мужик неплохой, — опять полез в разговор мужичок, что реабилитировал Вахромеева. — Попылит и отойдет. Не-е, неплохой. Но свеженьких любит, это самое, чтобы дать почувствовать, — мужичок тряхнул кулаком и крякнул. — А без этого тоже нельзя, верно? А так-то он мужик неплохой.

— А вы фокусы умеете? — высунулся из-за спины мужичка парнишка с жадно-любопытным взглядом.

— Фокусы в цирке показывают, — цыкнул на него Витя, и парнишка растворился.

Жора наконец сделал последнее движение резцом, и яйцо, еще вращаясь, выпало из станка и начало падать по кривой; Жора поймал его на лету и подал Юлию. Юлий взял его в руки, чистое, шершавое. Горячее чувство благодарности к Жоре и ко всем им наполнило его душу.

— Я благодарен... Просто не знаю, как выразить, как благодарить...

— Да ну, чего там, — махнул рукой Жора. — Ладно.

Яйцо пошло по рукам, послышались соленые каламбуры по поводу яйца, мужской хохоток. Начались оценки:

— Неплохо, неплохо... Молодец, Жора... Как он ловко его... Шлифануть бы еще... Да лачком прозрачным сверху...

— Не надо больше ничего, я сам, — запротестовал Юлий.

Но кто-то уже понес яйцо шлифовать.

Ах, какие они все хорошие люди — и Жора, и Витя, и Эдик, и Степаныч... Даже Вахромеев, даже начальник — неплохие, в самом деле, люди. Даже этот убогий мужичок, что их непременно защитить хочет — в сущности ведь, хороший, добрый человек... Им бы что-нибудь хорошее сейчас...

— Кто-то тут хотел фокусы? — поднял он глаза, собирая волю. Прошелся, потирая руки, гладя длинные пальцы, поймал на лету чей-то соленый каламбур по поводу яйца и развил его:

— Кстати, а вы знаете, где у слонов самое уязвимое место?.. У меня дедушка был дрессировщиком. Однажды после революции ему предложили взять группу слонов — ее бросил француз и сбежал. Своего кода общения с ними он, разумеется, не оставил, слоны тоже помалкивают... — начал он забавную историю.

Кругом начали улыбаться, расступились. Юлий завладел всеобщим вниманием — только оно могло его подстегнуть, взбодрить, привести в нервно-возбужденное состояние вдохновения, потому что он не был готов что-либо показывать, — и тогда, не прерывая рассказа, он подошел к парнишке, который просил фокусов, взял его за нос, тряхнул, будто высморкал, подставил вторую ладонь, и в нее посыпались, бренча, монеты. Все засмеялись. Он подошел к мужичку-всепрощенцу и его тряхнул за нос, и снова посыпались монеты. Он подошел к Жоре, опять тряхнул — осыпались уже рубли и трояки.

— Это ваши, — взял он Жорину руку и переложил в его ладонь деньги. Жора удивленно рассматривал их.

— Да они вроде настоящие! — поднял он удивленные глаза и обвел всех невидящим взглядом.

— Заработал, Жора! Вечером пьем! — раздалось вокруг.

Жора все смотрел на деньги как зачарованный, и какие-то тени пробегали по его лицу. Но вот он посерьезнел и протянул деньги Юлию.

— Извините, но не возьму.

— Это ваши, вы их заработали, — сказал Юлий, заворачивая его руку.

— Нет уж, — еще решительней опять протянул руку Жора, — как хотите, не возьму — мы же не договаривались насчет денег!

— Бери, чего ломаешься! — подсказывали ему.

— Возьмите, кто хочет! — протянул руку Жора. Никто ею пошевелился. — Выпить хочется, а руки пачкать Жора должен? — презрительно усмехнулся он, подошел и решительно сунул деньги Юлию в карман.

— Да, конечно, есть деньги, есть и ценности, — бормотал осекшийся Юлий, собираясь с мыслями в изменившейся ситуации. Помолчал. Поднял глаза. — Знаете, что говорил один мой приятель в Одессе... — начал он новую забавную историю, вновь завладевая вниманием круга.

Водя рукой, продолжая свою историю, он вдруг как будто что-то поймал рукой в воздухе, раскрыл ладонь и показал: на ладони лежало маленькое пестрое яичко. И он сказал:

— Его нам подарил соловей, чтоб мы всегда умели петь и радоваться жизни.

Быстрым, неуловимым движением он переложил яичко из левой руки в правую, и оно стало больше размером и другого цвета, и он сказал:

— А это нам дал куличок с речных излучин, чтобы мы не разучились плакать, когда нам грустно и больно. Он опять переложил яичко в левую руку, и снова оно стало больше и другого цвета. Все глядели на его ладони, завороженные неуловимой простотой этих превращений, а он продолжал:

— А это нам дал голубь, чтобы мы все жили в мире и согласии.

Снова он переложил яйцо из левой руки в правую; теперь оно стало почти с куриное. Было совершенно непонятно, как такой крупный предмет мог незаметно появиться в ладони; более того — его ждали и потому смотрели во все глаза, и все-таки оно появилось неожиданно.

— А это журавль. Тот самый, который в небе. Чтоб наши мечты улетали вслед за ним...

В это время принесли отшлифованное яйцо. Внимание круга рассеялось, отшлифованное яйцо начали трогать, передавать из рук в руки.