– Мам, где мои штаны? – крикнул он.

– Заблевал ты все свои штаны! – раздалось из соседней комнаты. – Замочила! Стирать сам будешь! Я твою блевотню трогать не собираюсь. Ишь чего!

– Куплю тебе стиральную машинку, как разбогатею. Новую!

– Дрова иди укладывай, буржуй.

Санёчек осушил половину графина воды под аккомпанемент осуждающих вздохов матери и вышел во двор. На улице было прекрасно. Не жарко и не холодно. Зефир подбежал к хозяину и весело вилял хвостом, за что получил небольшую порцию ласки.

– Жениться тебе надо, дурке!

– Зачем?

– Как это зачем?

– Ну я и спрашиваю, зачем?

– Штаны свои надень старые, королобый! – загорланила мать, – ходит он тут с голой жопой! Перед соседями-то стыдоба кака-а-а-ая…

– Вот скажи мне, Зефир, утро, а она уже на меня орет. Чего я сделал? – Санёчек повернул голову и ответил не менее тихо: «Я у себя во дворе. Делаю, чего хочу, хоть голым могу ходить».

– Ты у меня во дворе! – Клавдия Петровна вышла в коридор и бросила в сына штанами. – Бестолочь! Сил на тебя нет. В могилу сведешь, буду к тебе во сне приходить.

– Ага, и долдонить, какой я никчемный и что жениться мне надо. Ты чего с утра завелась-то? Я ж еще ничего сделать не успел, а ты…

– Поговори еще тут.

– Мам! Ты…

– Не мамкай тут мне.

Санёчек с горем пополам натянул штаны и отправился выполнять семейный долг. В детстве за это хоть мороженое давали. А сейчас что? Да ничего! Пивка бы нольпяточку. Еще и дрова эти по всему двору валяются. Неспешно он поднял несколько рубленых поленьев и уложил на штатное место хранения. Увидел пачку сигарет на лавочке. Сел. Закурил. Рядом улегся Зефир.

– Хорошо вот тебе! Спишь, жрешь, иногда гавкаешь! Не жизнь, а сказка! Хотя какая сказка? К бабам-то тебя не пускают! А какая жизнь без баб? Никакой. Да тебе уже и не надо, старый ты!

Зефир в ответ лишь звонко гавкнул и ломанул к забору, где вылил весь накопившийся негатив на подъехавшую машину. Судя по наваливающему ВИА «АК-47», исполнявшему песню про далекий-предалекий Афганистан, это был Кузьма, что по-хозяйски вошел в усадьбу Кольцовых. Пес радостно прыгал, пытаясь игриво цапнуть гостя.

– Так, Зефир, фу, фу, я сказал! Санёчек, убери своего придурошного пса.

– Он играется.

– Ага. Сейчас откусит мне чего-нибудь, доиграется!

– Зефи-и-и-ир! – Санёчек похлопал по ноге, отчего пес стремглав рванул к нему. – Видал, какой дрессированный?

– Посади на цепь, че ль, его?

– Тебя бы на цепь! Слыхал, Зефир? На цепь тебя посадить хочет. Ты же послушный пес? Послушный, да? Сидеть! Лежать! – собака поочередно выполнила команды. – Видал, шоль?

– Ага, ты отжил, че ль?

– А не видно?

– Видно, что не видно.

– Пивка бы.

– Не то слово. Организуем?

– С этой гарпией организуешь. Дрова надо разложить, а то не отвалит.

– Печалище, братишка.

– Помог бы.

– У-у-у-у, не-е-е-ет. Это без меня.

– Козлина.

– Опух, че ль? Я тебя домой сегодня ночью тараканил вообще-то.

– Я блевал вчера?

– Ага. Еще долго так, я аж покурить успел.

– Мать говорит, все штаны заблевал.

– Не без этого.

– Явился – не запылился! – мама Санёчка стояла в дверях дома, подперев бока кулаками.

– И вам здрасти, Клавдия Петровна, – Кузьма изобразил великосветский поклон.

– Чего приперся?

– Как это че? Повидать старого друга!

– Повидал?

– Ага.

– Вот и проваливай отседа, а то собаку на тебя натравлю.

– Ухожу-ухожу! – Кузьма подмигнул товарищу и вышел. – До свидания, Клавдия Петровна.

– Иди уже, чертяга! А ты че расселся? – гнев матери вернулся к сыну. – Ничегошеньки еще не сделал. Дрова сами себя не уложат.

– Как это не сделал? Вон чего-то уже сложил.

– Не вижу.

– Сейчас оденусь и все доделаю.

– Пока не доделаешь, никуда не пойдешь.

– Да понял я, мам, понял.

Санёчек нацепил на себя парадную адидасовскую черную олимпийку с тремя золотыми полосками на рукавах. Раньше это был прям писк моды, да и сейчас нестареющая классика, хоть в ЗАГС. На кроссовках застыл вчерашний фарш, но обуть больше было нечего, потому и так сойдет. Он вышел во двор, матери рядом не было, за забором из лайбы Гуська доносился музон.