– Иди. Увидимся с первыми лучами солнца, когда я присоединюсь к твоему отряду. Мне нужно потратить некоторое время, чтобы попрощаться со своим домом. И мне нужно будет спрятать могилу жены. Я бы не хотел, чтобы враг осквернил ее.

– Хочешь, чтобы я помог с этим?
– предложил Макрон.

– Нет. Благодарю, но нет. Возможно, это мой последний шанс побыть рядом с ней в этой жизни. Кроме того, похоже, тебе самому тоже нужен отдых. Иди, со мной все будет в порядке.

Оставив Гитеция одного в таблинии, Катон и Макрон покинули виллу и вернулись к позициям Восьмой когорты. Луна над головой освещала темный пейзаж, а звезды пронзали ночное небо. Тысячи людей, сгруппировавшись в островки, спали или отдыхали под открытым небом, и шел какой-то приглушенный разговор, перемежаемый случайным плачем младенца или рыданиями какой-нибудь безутешной души, скорбящей об утраченном или мрачных перспективах на будущее. Многие не ели по крайней мере целый день, и Катон почувствовал укол вины за щедрый пир, которым он и другие офицеры насладились ранее.

Макрона не беспокоили такие угрызения. Он чувствовал себя помолодевшим благодаря ванне, бритью, свежему гардеробу и снаряжению, которое любезно предоставил Гитеций. Безмятежность ночи только добавляла ему хорошего настроения, пока он не вспомнил о матери. Но он ничего не мог с этим поделать, кроме как молча поклясться, что она будет отомщена.

Убедившись, что Туберон имеет достаточное количество людей для первой ночной вахты, два офицера уселись возле своих седел, натянули плащи и попытались заснуть. Макрону, как обычно, удалось быстро это сделать, как это было присуще ветерану, и он зашелся ритмичным храпом. Катон медлил, его мысли были сосредоточены на Луции и Клавдии и на горячей надежде, что они благополучно доберутся до Галлии. Увидит ли он их когда-нибудь снова, по всей вероятности, решится в течение следующих пяти или шести дней.

Старый армейский девиз – «смерть или победа» никогда не был более, чем уместен.

*************

ГЛАВА ХХ

На следующий вечер колонна достигла Веруламиума, сумев увести с собой большую часть мирных жителей. Тех, кто не поспевал, посадили на повозки, даже если это означало, к их вящему гневу, освобождение от имущества владельцев повозок. Когда на повозках уже не было места, Катону пришлось ожесточить свое сердце к тем отставшим, которым нельзя было помочь. Они остались позади, и их отчаянные крики эхом раздавались в ушах солдат еще долго после того, как они затихали вдали. Никто не сомневался в судьбе, которая их ждала, когда повстанцы их нагонят.

К голоду предыдущих дней добавились муки жажды. Солнце палило с безоблачного неба, и липкая, удушливая пыль поднималась вдоль дороги, застревая в горле и глазах. На маршруте не было рек, а было всего несколько ручьев, и вода быстро стала почти непригодной для питья, поскольку илистые русла были взбаламучены. Времени идти дальше в поисках еды и питья не было, поскольку враг не отставал от колонны более чем на пару километров. Достаточно близко, чтобы те, кто находился в тылу, могли видеть вдалеке фигуры мирных жителей, которых сбивают с ног и убивают, когда их настигали. Дважды центурион Туберон просил разрешения послать турму обратно по дороге, чтобы отогнать бриттов и дать отставшим шанс догнать их. Катон резко отказал ему. Строгое требование Светония ставить жизни своих солдат выше жизней мирных жителей не оставляло ему выбора в этом вопросе. Холодный разум оправдыв осторожность наместника. Неравенство в размерах противоборствующих армий ставило во главу угла жизнь каждого человека, находившегося под его командованием.

Когда Светоний проводил колонну через ворота Веруламиума, его встречала депутация городского сената. В отличие от колонии в Камулодунуме, среди магистратов поселения было немного отставных солдат. Большинство из них владели предприятиями в городе или были торговцами, которые вели торговлю между Веруламиумом и остальной частью провинции. Слух о том, что Лондиниум был отдан на разграбление повстанцам, дошел до них накануне, и они стремились обсудить важные вопросы с наместником.

Светоний был утомлен и встревожен и не был в настроении прислушиваться к требованиям местных достойнейших из мужей развернуться и вступить в бой с армией Боудикки на подступах к Веруламиуму. Оборона города, как и у тех, что уже пали, в течение многих лет игнорировалась, а здания рассыпались по внешнему рву, что облегчило бы проникновение врага в поселение. Тревога и гнев магистратов быстро уступили место стремлению к самосохранению, и к моменту прибытия Восьмой когорты улицы были заполнены людьми, вынужденными покинуть свои дома вперемешку с беженцами из Лондиниума.

Один из младших трибунов ждал Катона и направил когорту к городскому амфитеатру, выделенному им на ночь. Это оказался хороший выбор, так как он находился на окраине города и на открытом пространстве снаружи было много пастбища для лошадей, а наклонные сидения обеспечивали людям скромный комфорт для ночлега. Катон нашел торговца кормами, который утрамбовал свою семью в повозку и собирался бежать. Он охотно распахнул склад, где хранилось зерно и солома, прежде чем уехать. Лошадей выхолили, напоили и накормили, прежде чем люди позаботились о своих собственных нуждах, а с наступлением темноты Катон приказал вывести животных на арену на ночь и привязать по ее периметру.

Наблюдая за переполненным интерьером, центурион Туберон почесал голову.

– Вы уверены, что это необходимо, господин? Мы можем выставить пикеты достаточно далеко, чтобы заранее предупредить, если враг приблизится к городу ночью.

– Мы все равно это сделаем. В отсутствие походного лагеря амфитеатр дает нам, по крайней мере, что-то вроде вала и частокола.
– Он указал на деревянные ограждения по периметру, возвышающиеся над верхним рядом деревянных скамеек.

– Как пожелаете, командир.

Когда Туберон ушел, Макрон тихо обратился к своему другу.
– Значит, играем осторожно?

– Поскольку враг преследует нас, и находится так близко, это единственный способ выиграть время и остаться в живых. Ты знаешь, как это бывает. Я скорее предпочту иметь защиту и не нуждаться в ней, чем нуждаться в ней, но не иметь ее.

Они нашли Гитеция, уютно расположившегося в ложе, предназначенной для высокопоставленных лиц. Навес имел кожаное покрытие, чтобы его обитатели не промокли во время дождя и были в тени в жаркие дни, в то время как другие зрители соответственно дрожали или потели. Ветеран сидел на ложе, скрестив руки за головой. Остатки холодного мяса и хлеба, которые он привез со своей виллы, лежали в маленькой плетеной корзинке.