— Тем меньше толку, — закончил за Злобина Максим Владимирович. — Потому что цель страдания, если смотреть с религиозной точки зрения, есть покаяние. После чего и только в результате чего душа открывается Богу. А лишённое сакрального смысла страдание есть пытка, только озлобляющая душу и истязающее тело. В результате на волю выходят моральные и физические уроды. И всё возвращается на круги своя. Андрей Ильич, социальная значимость кары без очистки души преступника ничтожна, это же очевидно. В этом легко убедиться, стоит просмотреть такую вот газетку.

— И что, прикажете за каждым душегубом ходить с крестом и платочком для соплей?

Максим Владимирович повёл в воздухе раскрытой ладонью, словно отстраняясь от мутного облака агрессии, выстрелившего из Андрея Ильича.

— А вы перечитайте «Преступление и наказание», Андрей Ильич. Их Фрейд нашему Достоевскому в подмётки не годится, что, впрочем, признают все заслуживающие уважения профессионалы. Это вам не голливудский боевичок, где хапнули миллион, навалив два десятка трупов, всё шито-крыто, всё в шоколаде и никаких мук совести. Тут, всего-то, старушку студент зарубил. Сюжетик, вроде бы, для такой вот газетки. Тварь дрожащая погибла от дрожащей руки бог весть что из себя возомнившего ничтожества. А какие девятые валы чувств, какие бездны страдания, какие адовы муки! Такой сеанс психоанализа, такое копание в гнойниках души, ого-го! Не дай Бог, пережить такое. Всё там было, и следствие, зашедшее в тупик, и сам себя загнавший в угол преступник, и явка с повинной, сиречь покаяние, и суд, и приговор и каторга со всеми полагающимися «прелестями». Но гений тем и отличается от кропателя «дефективов», что идёт до конца. Ему мало «правды жизни», он ищет истину.

Максим Владимирович уронил ладони, до этого выписывавшие быстрые, округлые пасы, на колени.

— А истина в том, что возрождение души возможно только через покаяние. Истерзанная покаянием душа Раскольникова обретает покой у ног простушки с запятнанной репутацией. Ничего не напоминает? Никогда не приходило в голову, что Достоевский написал свой вариант евангелия, зашифровав своё послание в историю нищего студента, вознамерившегося стать «царём царей»?

— Занятная версия. Только, простите земного человека, а в чем сокрыта истина? В необходимости покаяния? Знаете, всегда считал, что преступника останавливает только неотвратимость наказания. Каторги и батогов он боится, а не Божьего суда.

— Поверьте, Андрей Ильич, но страшнее пытки, чем покаяние, ещё не изобрели. Эдакий Страшный суд в миниатюре и в индивидуальном варианте. Тут, извините, всё в руках Божьих. Даст сил, выдержишь и возродишься. Нет, погибнешь в муках. Одно из двух, и третьего не дано. И как сами догадываетесь, Бог взяток не берет, «телефонным правом» не руководствуется и запугать его невозможно.

— Вас послушать, то Гоша Невский на крылышках в рай вознёсся! — Андрей Ильич вполне отдавал себе отчёт, что иронией хотел защититься от воздействия, которое на него оказали слова попутчика. Вернее, всё сразу: слова, интонация, мимика и жесты.

— А мне не интересен сам Гоша, — с мягкой улыбкой парировал выпад Максим Владимирович. — Меня интересует, что от него осталось.

— Труп от него и остался! — не без удовольствия ввернул Андрей Ильич.

— Труп — это грубая материя. А меня интересует нечто материальное, что в просторечии зовётся душой. Более продвинутые товарищи называют это «тонким энергетическим телом». Так вот, с этой точки зрения, от раба божьего Григория не осталось ничего.

— А в чем тогда смысл?

Максим Владимирович удивлённо вскинул брови.

— Как «в чём»? В том и суть процедуры, или ритуала, если угодно, покаяния, что после него от демонической сущности, овладевшей телом, допустим, того же Гоши не осталось ничего. Она нейтрализуется и полностью аннигилируется. И уже никогда не захватит нового тела. Значит, спасён ещё один человек. Как минимум! Потому что эти сущности имеют тенденцию объединяться с себе подобными, невидимым черным облаком накрывая всё вокруг. И что хуже всего, втягивая в себя всё новые и новые души. Вместе с телами, естественно. Так и образуется тот особый феномен, что мы называем криминальным миром. Со своей идеологией, мировоззрением, моралью и культурой. Гоша Невский же был авторитетом?

— Так, во всяком случае, о нем написали, — как можно нейтральнее ответил Андрей Ильич.

— А какой авторитет у покаявшегося преступника? Тем более, что он уж точно больше не нагрешит. Вот так смерть одного становится дыркой в плотном облаке «коллективного эгрегора». И, поверьте, что на тонком уровне бытия, гибель Гоши имеет куда более далеко идущие последствия, чем вам представляется.

— Хо! — саркастически хохотнул Андрей Ильич. — Ошибка ваша в том, что свято место пусто не бывает.

— Вы себе противоречите. Именно, святое место пустует. Место героя и праведника. Желающих сесть на шконку даже среди профессиональных преступников, думаю, не так уж много. А принять мученическую смерть за «воровскую идею» — и подавно. Особенно в наше время, когда стало жить и лучше, и веселее. Только плати.

Максим Владимирович легко встал на ноги.

— Создалось впечатление, что кипятка нам не дождаться. А чаю всё ещё хочется, да?

Андрей Ильич согласно кивнул.

Пока сосед отсутствовал, Андрей Ильич успел препарировать его странные речи. Визави излагал мысли так, что не подкопаешься и не подточишь, остаётся только слушать, а если ещё точнее — внимать.