— Где Габ?

— Я не знаю. Где Гриффин?

Судя по тику у него на виске, я уверен, что он знает, где находятся оба мужчины. Мой бывший начальник службы безопасности вместе со всеми подчиненными ему людьми находятся в глубине пещеры нашего брата. Кого-то подвергнут пыткам, кого-то допросу. Я не уверен, кому из моих людей я могу сейчас доверять, но одно могу сказать наверняка: Габ вернет мне только самых преданных.

А пока его люди окружают мою яхту так, словно на борту находятся драгоценности короны. Без сомнения, они получили строгое предупреждение от моего брата, потому что один из них даже последовал за мной в гребаный туалет ранее.

— Ты уже составил план?

Снова этот гребаный вопрос. От него у меня в животе поднимается жар и раздражение.

— У тебя был какой-то план, брат, когда ты выстрелил нашему отцу в голову? Или когда в приступе ярости взорвал Роллс-ройс дяди Эла? Или когда застрелил его подчинённого между закусками и первым блюдом на воскресном обеде? — я наклоняюсь над столом, чтобы только он мог слышать мой вылетающий яд. — Ты хоть на гребаную секунду подумал о последствиях, или просто жил моментом?

Его пристальный взгляд переходит на мой, его жар смягчается легким любопытством.

— Это то, что ты делаешь? Живешь настоящим моментом?

Я провожу пальцем по булавке на воротнике и снова поднимаю взгляд на Пенни. Прямо сейчас я не знаю, как смогу жить в каком-то другом месте.

Темнота затеняет взгляд Анджело, кто-то приглушил свет. Он поворачивается обратно к сцене и выпрямляется, когда понимает, что его жена заняла там центральное место.

В микрофоне раздается глухой стук.

— Здравствуйте, прекрасные люди. Поскольку я, кажется, единственный человек, который украсил эту сцену сегодня вечером и помнит, что сегодня канун Рождества, я буду петь праздничную классику, — то, как её ухмылку перекосило, говорит мне о том, что она употребляла Шприц с белым вином. — И выбрала «Baby, It's Cold Outside», — прищурившись в свете прожектора, она замечает Анджело и лучезарно улыбается ему. — Очевидно, это дуэт, так что...

Зал начинает подбадривать моего брата.

— Ни за что, — бормочет он, хмурясь за виски.

— Ну пожалуйста, — сладко говорит Рори, складывая руки вместе.

Он пристально смотрит на нее несколько секунд. В тот момент, когда его плечи опускаются в знак поражения, я прижимаю каблук к его носку под столом, чтобы он не встал.

— Ты Капо, брат. Ты вызываешь уважение у каждого мужчины в этой комнате. Как ты думаешь, так будет, когда ты споешь партию Тома Джонса в рождественской песне? Сядь, блять, на место.

— Блять, — ворчит он, поглаживая подбородок. — Ты прав. Думаю, мне на несколько часов следует перейти на воду.

Когда он качает головой Рори, она кричит: скучный! в микрофон, и Тейси заменяет моего брата.

Я не смотрю, как Рори коверкает часть Серис Мэтьюз, я смотрю на Анджело. Как он смотрит на нее, словно в комнате больше никого нет. Как он бросается и дает подзатыльник одному из моих матросов, когда тот осмеливается перекричать припев. Как он встает и свистит, когда они с Тейси кланяются.

И когда он садится обратно, он все еще улыбается.

— Как ты понял?

Это слетает с моего языка, ослабленного алкоголем и этим странным, чужеродным чувством, которое последние несколько дней сидит у меня под ребрами. Он поворачивается ко мне. Замешательство отражается на его лице, но лишь на долю секунды, затем его сменяет легкое веселье.

Он знает, что я имею в виду.

— Когда начинаешь делать глупое дерьмо, например, есть спагетти с сырыми фрикадельками и возвращаться за добавкой, потому что это приготовила она. Тайком выносить лабрадудля14 из дома в спортивной сумке в три часа ночи, чтобы на Рождество это было сюрпризом, — его внимание падает на мои костяшки пальцев, и его челюсть сжимается. — Начинаешь пускать в ход кулаки, потому что тебе нужно почувствовать, как кости мужчины, который причинил ей боль, ломаются под ними, — он смотрит на мою водку и качает головой. — Когда ты начинаешь пить как русский, даже несмотря на то, что тебе принадлежит семнадцатипроцентная доля в одной из самых быстрорастущих компаний по производству виски в мире, — снова встретившись со мной взглядом, он добавляет: — Вот откуда ты понимаешь это.

Раздается новая волна одобрительных возгласов, но я слышу их так, словно нахожусь под водой. Из динамиков льется совсем не праздничный гитарный рифф, и я поворачиваю голову к сцене. Пенни стоит под светом прожекторов с микрофоном в руке. Черт, она хорошо выглядит. Даже очень красиво. На ней маленькое красное платье и туфли на каблуках, которые мерцают, когда она неловко покачивается в такт.

— Я не слышал эту песню с тех пор, как мы учились в школе, — говорит Анджело.

— Какую песню?