Холодная погода предыдущего месяца, казалось, закончилась, и температура стала достаточно теплой, чтобы начал таять снег. Когда они шли отомстить за сборщика налогов, поверхность тропы сильно замерзла, но теперь, когда они шли домой, калиги ветеранов превратили ее в грязную жижу. Первые несколько километров Макрон осторожно осматривал окрестности, но причин для беспокойства не было. Когда они проходили мимо фермы вскоре после полудня, фермер приветственно помахал им, и Макрон ответил тем же, с облегчением оттого, что они перешли на более дружественную территорию по мере приближения к Камулодунуму. Им приходилось делать короткие перерывы для отдыха каждые несколько километров, чтобы сменить людей, обремененных носилками, и поэтому они добрались до колонии лишь в сумерках.

Слухи об их возвращении быстро разошлись по небольшому сообществу, и к тому времени, когда они подошли к сторожке, собралась скромная толпа. Большинство из них были любопытными наблюдателями, но жены и возлюбленные ветеранов, ушедших маршем, обшаривали глазами ряды утомленного воинства в поисках следов своих близких. Раздались крики облегчения, когда женщины бросились вперед, чтобы обнять своих мужчин, и растущая тревога на лицах тех, кто обегал взглядом вновь и вновь вдоль линии колонны, а затем обратно, прежде чем они поняли правду, что их мужчина уже не вернется. Одни плакали безмолвными слезами горя, а другие безутешно зарыдали, прежде чем друзья осторожно увели их прочь.

Макрон поискал глазами Петронеллу, но не увидел ее ни в толпе, ни среди тех, кто наблюдал за происходящим издалека. С растущим чувством беспокойства он попросил у Рамирия разрешения покинуть строй и поспешил в комнату, которую им выделили в здании сената. Свет угасал, когда он открыл дверь и вгляделся в полумрак.

— Петронелла?

Кровать в дальнем углу не ответила, и теперь Макрон почувствовал ужасную боль от ужаса, скручивающую его внутренности. Он заметил, что ее лучший плащ исчез, как и кожаные сапожки с закрытыми носками, которые она предпочитала носить. Он поспешил в сенат колонии и застал там служащего, который, сгорбившись над большой восковой табличкой, вырезал на поверхности фигуры при свете густо дымящейся сальной свечи.

— Ты помнишь меня? Центурион Макрон. Мы с женой приехали несколько дней назад.

— Действительно, господин.

— Моей жены нет в наших покоях. Ты знаешь, где она?

— Да, господин. В Лондиниуме.

— Лондиниуме? Какого хрена она вернулась туда? Она оставила мне сообщение?

— Да, господин. Она сказала передать вам, что она нужна срочно там, и что вы должны следовать за ней. За ней пришел мужчина с тележкой. Его звали Вен…Ден …

— Денубий? — подсказал Макрон.

— Точно. Да, господин.

— Она сказала, зачем она срочно понадобилась?

— Нет, господин. Но она сказала, что вы должны последовать за ней как можно скорее.

— Это все? — Макрон начал терять терпение. — Что еще?

Служащий задумался на мгновение, затем покачал головой. — Это все, что я могу вспомнить.

— Фурии тебя подери, ты на хрен хорош. По крайней мере, ты можешь сказать мне, когда она покинула колонию? — прорычал Макрон.

— В то же утро как префект лагеря вывел отряд.

Значит, четыре дня, подумал Макрон, отворачиваясь и выходя из помещения. Четыре дня. Это означало, что она, должно быть, уже достигла Лондиниума. Ему вдруг стало очень страшно за нее. Что, если чрезвычайная ситуация связана с Мальвинием или с одной из других банд? Что, если они напали на гостиницу? Или, что еще хуже, навредили его матери? А что, если Петронелла сейчас в такой же опасности. У нее был острый язык и вспыльчивый характер, из-за которых она могла попасть в беду, и его не было рядом, чтобы защитить ее. Чем больше он думал об этом, тем больше начинал волновался. Несмотря на страшную усталость, он решил немедленно отправиться в путь. Но сначала ему нужна была лошадь, а также еда и вино, чтобы поддержать его.

Поспешив обратно на улицу, он обнаружил Рамирия, пытающегося утешить небольшую группу плачущих женщин. У некоторых с собой были дети, слишком маленькие, чтобы осознать серьезность своей утраты, и они цеплялись за своих матерей, рыдавших от шока при выплескивании наружу эмоций семейного горя.

— Рамирий, на пару слов, — сказал Макрон, подходя к нему.

— Когда я закончу здесь, — коротко ответил префект лагеря.

— Нет, господин. Мне нужно поговорить с тобой немедленно. — Макрон надеялся, что ему не придется опускаться до напоминания другому человеку о долге перед ним.

Рамирий хмыкнул и кивнул, прежде чем снова повернуться к женщинам. Он говорил мягко. — Простите меня. Я только ненадолго.

Двое римлян отошли на небольшое расстояние, и Рамирий посмотрел на Макрона. — Это должно быть важно. Это жены парней, которых я называл друзьями. Так что будь краток.

Макрон объяснил, что сказал ему клерк, и что он решил отправиться в Лондиниум этой ночью, как только найдет лошадь и продовольствие.

— Даже если бы я мог достать тебе лошадь, уже стемнеет, прежде чем ты сможешь отправиться в путь. Тебе лучше сегодня поспать и уйти с рассветом.

— Мне нужно выступать немедленно, — настаивал Макрон. — Моя жена или моя мать, или они обе, могут быть в опасности. Они единственная моя семья, господин. Ради богов, помоги мне.

— Хорошо. Ты можешь взять пайки со складов интенданта. Что касается лошади, то во вчерашнем бою я потерял своего скакуна. Все, что у меня осталось, это кобыла и ее жеребенок. Но на имперской курьерской станции есть гораздо лучшие лошади. Я бы попробовал там. Ты найдешь их во дворе конюшен за зданием штаб-квартиры.