— Благодарю, я так и сделаю.

Рамирий одарил его сочувствующим взглядом. — Надеюсь, неотложная ситуация, о которой ты говорил, уже разрешилась сама собой. Удачи, брат.

Макрон кивнул и поспешил прочь, перейдя на быстрый бег, когда его охватила все нарастающая паника. Набрав достаточно еды в дорогу и засунув ее в боковую сумку, он направился во двор конюшни. Чиновник в красном облачении курьерской службы сочувственно выслушал, но когда Макрон закончил, покачал головой.

— Ничего не поделаешь, господин. Лошади только для курьеров и официальных сообщений. Я не могу позволить тебе взять лошадь.

Первым порывом Макрона было схватить человека за горло и выжимать из него жизнь по капле, пока он не уступит. Но это значило бы понести самые суровые наказания, применяемые к тем, кто злоупотреблял курьерской службой. Меньшее, что он мог ожидать за проступок, — это изгнание из Британии, а это не помогло бы ни Петронелле, ни его матери. Затем его осенила мысль.

— Погоди! Ты говоришь, что лошади предназначены для официальных сообщений.

— Верно, господин.

— Тогда у меня есть важное сообщение для наместника о судьбе отряда. Я буду тем, кто представит доклад. Так что это официальное сообщение. А теперь дай мне хренову лошадь, или я донесу на тебя твоему начальству. Я уверен, что они с сомнением отнесутся к любому человеку, из-за которого такое сообщение задерживается. — Макрон схватил рукоять меча и наполовину обнажил его с угрожающим взглядом. — Но это ничто в сравнении с тем, что я могу с тобой сделать.

Чиновник вздрогнул от решительного выражения лица центуриона, затем кивнул. — Очень хорошо, господин. Идите со мной.

Он направился в конюшню, отведенную для службы, и указал на темного жеребца в стойле, ближайшем к арочному дверному проему. — Он самый быстрый. Берите его. Я помогу вам с седлом и уздечкой, господин.

К тому времени, когда Макрон был готов покинуть колонию, уже наступила ночь. Он устало взобрался в седло и взял поводья. Чиновник вручил ему маленькую бронзовую пластинку, с каждого конца которой тянулась цепочка.

— Вам придется носить это на шее, господин. Чтобы вы могли сменить лошадь на промежуточной станции.

Макрон поспешно надел цепочку через голову и кивнул в знак благодарности, прежде чем натянуть поводья и вывести животное со двора на дорогу, ведущую в Лондиниум. Следовать маршруту можно было только по поблескивавшему снегу и тусклому блеску полумесяца, восходящего в звездном небе. Было трудно устоять перед импульсом заставить свою лошадь двигаться быстрее, но было бы безрассудно мчаться галопом в темноте, когда лошадь легко могла споткнуться и упасть. Лучше дождаться рассвета, чтобы увеличить темп.

Примерно через полтора километра Макрон повернулся в седле, чтобы оглянуться на Камулодунум, который казался темным пятном на фоне тусклого снега. Горстка крошечных огней — факелов и жаровен — ярко мерцала, как далекие звезды. Издалека все казалось мирным, но эта ночь была полна скорби, и он молился, чтобы насилие последних нескольких дней не было предвестником какого-либо более широкого конфликта между римлянами в колонии и окружающими племенами. За последние пятнадцать лет было достаточно кровопролития, и провинция отчаянно нуждалась в периоде мира, чтобы позволить римским захватчикам и туземцам привыкнуть жить рядом друг с другом.

Однако Макрон обнаружил, что его все больше беспокоит заявление прокуратора о том, что вокруг императора Нерона было много влиятельных людей, которые были встревожены тем, сколько времени и денег уже было потрачено на завоевание Британии. Похоже, идея покинуть новую провинцию набирала все бОльшую поддержку, перспектива, которая наполняла сердце Макрона отвращением. Слишком много хороших людей погибло во время вторжения и последовавших за ним кампаний. Если бы все, за что они сражались, было отброшено в сторону, тогда их жертва была бы бессмысленной, и в Риме было много тех, кто поставил бы под сомнение разумность императора, который был готов допустить такое.

Пока лошадь следовала знакомой дорогой, а Макрон погрузился в свои мысли, у него возникло искушение закрыть ноющие глаза, чтобы дать им отдохнуть.

— Немколько мгновений, — пробормотал он про себя.

Его тяжелые веки опустились, и теплое утешение охватило его, пока его мысли бесцельно блуждали. Он почувствовал, что его качает, и проснулся как раз вовремя, чтобы не выпасть из седла. Затем он проснулся окончательно, проклиная себя за самый страшный грех, в котором только может быть виновен солдат, — заснуть на посту. Но даже когда он дал безмолвную клятву не спать, он почувствовал, как ужасная усталость снова овладевает им.

Наконец он больше не мог этого выносить. Спешившись и перейдя на обочину, он нагнулся и зачерпнул пригоршню снега, растирая им лицо. Ледяной холод, казалось, обжигал его кожу, хотя и оживлял его мысли, и он приложил вторую горсть. Почувствовав себя лучше и бодрее, он понял, что должен найти способ остановить подкрадывающуюся к нему усталость, поэтому решил идти рядом с лошадью, держа ее за поводья. Так он мог хотя бы на какое-то время сдержать свинцовое истощение. Он заставил себя думать о каждом шаге, считая каждый шаг, пока вел лошадь в лютый ночной холод. Время от времени он забывал, до какого числа он дошел, и ему приходилось начинать заново. Ему было трудно удерживать мысли сосредоточенными, и он свободно блуждал между мыслями о беспокойстве по поводу причины внезапного отъезда Петронеллы в Лондиниум.