присутствующее в дальних странах

выражение лица, грубые ступни кожаных полуботинок,

вялые квадраты клеток на ковбойке,

локти, две родинки,

медаль.

– Ну, может, у вас есть хоть немножечко духа?
– спрашивал Суер.

– Нету ни хрена, - отвечал нищий, - вы уж подайте милостыню.

– А как же вы живете с духом-то с таким?

– Мучаюсь ужасно. Главное, что я не только нищий, я еще и падший. Падший духом, понимаете? И так-то духу нет, а он еще и падает!

Старпом подал гривенник.

Суер целковый.

Я, как обычно, - подаяние.

Лоцман подал руку.

– Это еще что такое?
– спросил нищий духом, увидев руку лоцмана.

– Моя рука, друг, - отвечал Кацман.
– Вот что поднимет ваш дух сильнее злата!

– Вы думаете?
– засомневался нищий духом, рассматривая лоцманскую хиромантию.

– Да вы пожмите ее.

Нищий духом осторожно взял лоцманскую ладонь и пожал бугры Венеры и Мантильский крест, растерянно оглядываясь по сторонам.

– Ну как?
– спрашивал лоцман.
– Маленько поднимает?

– Да вроде нет, - отвечал нищий духом.

– Ну тогда и хрен с тобой, дружище. Если уж моя рука бессильна никакие червонцы не помогут.

Мы приблизились к человеку, который монотонно топтал одну фразу:

– Подайте беженцу! Подайте беженцу!

Вид у него был загнанный, как у борзой и зайца. Не успели мы подойти он вскочил, затряс руками и плечьми и, эдак дергаясь, кинулся стремглав бежать с криком: "Отстань! Отстань, проклятый!" Пробежав круг с двести ярдов, он пал на землю.

– Подайте беженцу!
– задыхался он.

– От чего вы бежите, друг?
– доброжелательно спросил Суер-Выер.

– Я бегу от самого себя, сэр, - отвечал нищий, обливаясь потом.

– И давно?

– Всю жизнь. И никак не могу убежать. Этот противный "я сам" все время меня догоняет. Да вы поглядите.

Он снова вскочил с места и закричал самому себе: "Отстань! Отстань, мерзавец!" - и рванул с места так, что песок брызнул из-под копыт.

Пробежав двести ярдов, он вернулся обратно и рухнул на песок.

– Вы видели, сэр? Видели? Мне удалось обогнать самого себя на тридцать восьмом скаку, но на семьдесят девятом эта сволочь снова меня догнала! Подайте, сэр, беженцу от самого себя.

Суер подал целковый.

Старпом - гривенник.

Я подал подаяние.

Лоцман подал пример достойного поведения в обществе.

Очевидно наглядевшись на лоцмана, несчастный беженец снова вскочил и на этот раз взял старт с большой ловкостью. Это был настоящий рывок рвача.

И вдруг мы с изумлением увидели, как наш беженец выскочил из самого себя, обогнал вначале на полкорпуса, на корпус, оторвался и, все более и более набирая скорость, ушел вперед, вперед, вперед...

– Не догонишь, гад!
– орал тот, что убежал от самого себя, а тот, от которого убежали, орал вслед:

– Врешь, не уйдешь!

Глава LXIX. Я сам

Все мы были жестоко потрясены этой фатальной картиной бегства от самого себя и из самого себя.

Тот, что вырвался, скрылся где-то за скалою, а ПОКИНУТЫЙ САМ СОБОЮ жалобно бежал, бежал, вдруг споткнулся, бедняга, упал, вскочил, заскулил, снова хлопнулся на землю замертво.

– Жив ли он?! О Боже!
– вскричал старпом, и мы кинулись на помощь, стали зачем-то поднимать. Я давно примечаю в людях этот сердобольный идиотизм: немедленно поднимать упавшего, не разобравшись, в чем дело. Так и мы стали поднимать ПОКИНУТОГО САМИМ СОБОЮ, который, как ни странно, был вполне жив.

Он рыдал, размазывая по лицу пыльные реальные слезы.

– Я САМ от себя убежал, а другой Я САМ остался! Ужас! Ужас!

Я остался - и Я же убежал!

Нет! Это невыносимо!

Лучше застрелиться! Или повеситься?

Отравиться - вот что надо сделать! Где курарэ?

Где этот сильный яд-курарэ?! Где?

Нет, но если Я отравлюсь, что же будет со МНОЮ УБЕЖАВШИМ?

Помру или нет? Погоди, погоди, погоди.

Подумай! Подумай! Подумай!

Я - помру, а тот Я, ЧТО УБЕЖАЛ, останется жить!

Значит - надо травиться!

О БОги, БОги МОи! ЯДу МНе! ЯДу!

– Я интересуюсь, - встрял неожиданно лоцман Кацман, - а где деньги, которые вам подали?

– А деньги тот Я САМ унес.

– Ну, возьмите еще целковый, - сказал Суер.

– Не надо!
– вопил Покинутый.
– Ничего мне теперь не надо! Ни денег, ни славы, ни почестей, ни богатства! Верните мне МЕНЯ САМОГО!

– Выпейте валерьянки, - предложил Пахомыч, - успокойтесь, может, он сам вернется?!

– Ну, конечно, жди!
– корчился в рыданьях Покинутый.
– Я САМ СЕБЕ так надоел, так мучил САМОГО СЕБЯ! Теперь я пуст! Кошмар! Кошмар!