В панике я барахтался, поднимаясь всё выше и выше. И вот, когда я уже был на последнем издыхании, сверху мне протянули лапу. Я схватился за неё и некто подтянул меня вверх. Уже через секунду я сидел на полу небольшой лодочки. Первым делом меня вытошнило, исторгнув из моего нутра язык твари, всё это время находившийся где-то в глубине горла. Я чувствовал себя отвратительно. Затем меня стошнило ещё несколько раз, но уже не настолько серьёзно.

Я исторгнул внутрь лодки желчь, слюни и солёную воду. В общем всю ту мерзость, что получил за время короткой, но решительной борьбы с жутковатой рыбой. Отдышавшись, я наконец взглянул на своего спасителя. Это был худой белый баран, с большими рогами и грязной, свалявшейся шерстью. На его лице было три глаза, один из которых располагался прямо между рогов. Он был облачён лишь в рваный коричневый балахон с капюшоном и в остальном был наг.

Протянув мне свою трёхпалую руку, он уставился на меня безжизненным взглядом. Машинально, не знаю почему так получилось, я пожал его лапу и сказал, собрав достаточно воздуха в лёгкие:

– Спасибо... Спасибо...

Но он лишь продолжил холодно взирать на меня исподлобья, не опуская руки. Тогда я понял, что на его ладонь надо что-то положить. Но что? И, главное, зачем?

Я снова обшарил карманы. Спички промокли, а медальон и свечу я потерял где-то в пучине озера. И вот когда я уже подумал, что мне нечего дать моему спасителю, я вдруг нащупал золотую монету. Ту самую, что была при мне, когда я очнулся в теле Трикстера. Я протянул лодочнику золотой кругляшок.

Тот удовлетворённо кивнул и начал движение по водной глади, активно задействовав внушительное весло на корме, где он и стоял. Благо, мы двигались в нужную сторону, хотя я и не говорил, что мне нужно к хижине.

Баран молчал и сосредоточенно смотрел куда-то вперёд. Когда я попытался завести разговор, он быстро осёк меня, продемонстрировав свой рот. Языка в нём не было, так что едва ли мой спаситель вообще мог говорить. Хотелось бы верить, что он хотя бы меня понимает.

И, будто мне было мало одной встречи с неприятными озёрными тварями, перед носом лодки вспенилась вода. Мгновение и из воды показались две когтистые лапы, вцепившиеся в нос посудины. Они схватились так крепко, что дерево треснуло и чуть было не сломалось. Вскоре из воды, задыхаясь, вынырнула рысь. Кое-как перевалившись через борт, она рухнула на дно, едва живая. Что удивительно, она была обычной рысью, в том смысле, что на ней не было следов лесных мутаций или "порчи" леса. В этом, мы с ней были похожи.

Ни я, ни внезапно остановившийся лодочник, не проронили ни звука. Девушка села, обильно массируя себе виски, и только затем обратила внимание на нас. Вернее, конкретно на меня:

– Это же ты убил одну из этих тварей? Спасибо. Смерть одной ундины высвобождает одного пленника. В этот раз повезло вырваться именно мне.

– Не за что.
– сказал я, - Правда не думалось мне, что русалки могут выглядеть так. И быть столь мерзкими.

– А ты знаешь, как они должны выглядеть?

– Из прошлой жизни. У меня остались кое-какие знания о том, как должен быть устроен "нормальный" мир.

Что ни говори, но несмотря на общую путаность моих воспоминаний, объединение в целостную личность дало мне немало знаний. Я вдруг вспомнил огромное количество понятий и предметов, которые едва ли можно было встретить в лесу. По крайней мере, теперь я был уверен в том, что мир за пределами этой чёртовой аномальной зоны существует. И в этом мире за пределами, русалки выглядели явно не так. Об этом я и сообщил странной девушке:

– Ты больше похожа на ундину, чем эти жутковатые угри.

– Мне счесть это за комплимент?

– Да. Сирены обычно довольно симпатичные и должны своим прелестным видом заманивать незадачливых мореходов...

– Ну, у кто-то может счесть и таких существ довольно привлекательными.
– заметила собеседница, - В Тихом Лесу обитают совершенно разные существа, знаешь ли. И вкусы некоторых бывают довольно специфичны.

– Это верно... В любом случае это явно не то, что мы сейчас должны обсуждать.

– А о чём, по-твоему, мы должны говорить?

– В первую очередь о том, кто ты такая.

– Не очень удачливая путешественница.

– Тебя так и зовут?

– Нет. У меня вообще нет прозвища. Как-то так получилось, что я его не получила. Хотя я здесь столь долго, что этот факт стал крайне невероятным.

– Ладно... Допустим. Меня звать Каин.

– Зверь с именем, интересно. Не думала, что в лесу существуют те, кто могут помнить свои имена.

– Я исключение, таинственная незнакомка.

– Не зови меня "таинственной незнакомкой", это смущает.

– Ты же сама сказала, что у тебя нет даже прозвища. Хорошо, может придумаем тебе имя?

– Тоже буду исключением? Ладно, валяй, зверь с именем, нарушай лесные запреты!

– Не думаю, что теперь для меня это будет запретом.

Я задумался, пытаясь выудить из памяти иные имена, кроме своего собственного. Все, которые приходили мне на ум, принадлежали людям из моих воспоминаний и едва ли было бы правильно присваивать их незнакомке. Я решил, что вполне нормально было бы дать ей имя в честь какого-нибудь природного явления. По крайней мере, мне помнилось, что там, откуда я родом, было много "природных имён". Я сказал: