Я запомнил цифры в телефонном номере, который диктовала моя одноклассница Виктория Рерих доктору Cкорой Помощи.

Спустившись в вестибюль, я нашел таксофон, представлявший из себя прямоугольный металлический аппарат-коробку с диском для набора.

Опустив монету в монетоприемник, я набрал номер. После пары гудков трубку на том конце провода подняли трубку. Монета со стуком шумно провалилась в чрево металлической коробки. Я услышал женский голос.

— Максим, внучёк! Где ты, что с тобой стряслось?

Так. Раз внучёк — значит со мной говорила бабушка.

— Ба, привет ты только не беспокойся, со мной все нормально, — и после короткой паузы добавил, — я в первой городской, в хирургии.

— Мне звонил врач со скорой. Мы с дедом уже в курсе. Он сказал у тебя сотрясение. Тебя опять задевали? Барсуков?

«Почему с дедом, а родители?» подумалось мне

— Да, нет. Нет сотрясения, все нормально. Посмотрят пару дней и отпустят. А мама и папа тоже в курсе?

На том конце трубки воцарилось молчание. А потом я услышал тихие всхлипывания.

— Ба, ну ты чего?

Я понял, что бабушка отчего-то заплакала. Послышался приглушенный голос взрослого мужчины.

— Мать, ну все-все. Дай трубку.

Я слышал обрывки их разговора:

— Он про родителей спрашивает, видно всё же есть сотрясение у него. Ничего не помнит, — в отдалении гулко звучал голос бабушки.

А потом снова установилась тишина. Видимо, мужчина прижал трубку к груди. Наконец в трубку снова заговорил мужской голос.

— Максим, привет. Это дед. Узнаешь мой голос?

— Привет! Дед, ну, конечно, узнаю.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально, надеюсь завтра выпишут.

— Какой сегодня день недели помнишь?

— А какой сегодня день?

— Пятница. До понедельника тебя никто не выпишет. Но ты там это, держись, слушай докторов. Мы завтра что-нибудь тебе туда сообразим.

— Да, не-не. Ничего не надо. У меня тут все есть.

Хотя тут же я понял, что у меня нет ни своего полотенца, ни мыльно-рыльных принадлежностей, ни смены чистого белья и носков.

Память Максима Бодрова, начала смешиваться с моей словно молоко с кофе в стакане. Сначала две отдельных жидкости, потом две проникающие друг в друга и смешивающиеся тучи, а потом новый единый напиток более светлого, чем кофе оттенка.

— Не перечь деду!

— Не перечу, — я миролюбиво сбавил тон, потому что почувствовал, как люблю тех людей, с которыми я сейчас разговаривал.

— Ну тогда давай, бабка твоя говорит — до завтра.

— И вам спокойной ночи, дед. До завтра.

Он повесил трубку.

Я начал вспоминать, что у меня, то есть у Макса Бодрова родители умерли почти десять лет назад. Отец служил во флоте

Произошел несчастный случай и его не стало. Мама смогла прожить лишь один год после такого потрясения и тоже ушла — не выдержало сердце.

По дороге я зашел в туалет посмотрелся в зеркало. Из зеркала на меня пялилось незнакомое голубоглазое молодое лицо с небольшим, почти не заметным шрамом над правой бровью.

Максима Бодрова я бы не назвал красавчиком, но мне его внешность сразу пришлась по душе.

В этой физиономии я видел харизму с небольшой долей наглости, жизнерадостность, открытый взгляд и белоснежную улыбку.

На мой взгляд, руки, плечи и грудь были узковаты, но это поправимо.

Я их ещё подкачаю. Я посмотрел на пресс и остался доволен. Ничего лишнего, даже угадываются кубики. Все остальное в порядке. Мне вспомнилось, что мое тело в этом же возрасте в прошлой жизни мне нравилось куда меньше.

Я согнул руки в локтях и посмотрел на свои бицепсы. Не Геракл, не Маугли и не Бред Питт, но и не Карлсон. Хоть на этом спасибо.

Я вернулся в комнаты и обратил внимание на часы. Время начало одиннадцатого вечером.

В коридорах больницы было тихо и безлюдно.

Я стал думать. Если всё, что произошло со мной завтра внезапно не прекратится, то выходит, что жизнь даёт мне второй шанс.

Я могу прожить новую жизнь, примерно зная, что ждёт страну впереди, а также помня все те ошибки, которые я допустил в прошлом.

А в прошлом я был парнем с сильным характером, не боящимся не трудностей, не опасности. Как говорили — ни Бога, ни чёрта.