…И действительно, не прошло и недели, как архиепископ, разобравшись с первоочередными делами, нагнал страху и выместил свой скопившийся гнев на тех, кто случайно попадал ему под руку. Все приказные и приставы попрятались или разбежались по якобы срочным делам, боясь в очередной раз попасться на глаза мечущего гром и молнии начальника. Лишь тогда, слегка успокоившись, архиепископ Симеон решил, пришла пора вершить правый суд над главным виновником всех постигших его бед, архиерейским дьяком, но, не полагаясь в сем сложном деле лишь на свои собственные силы, велел призвать в помощники опытного в подобных делах протопопа Аввакума. Уж кто-то, а он-то умел самую малую вину людскую обратить в грех наипервейший и так все повернуть, что провинившемуся одна дорога после того останется: или каяться всенародно и слезно или из города вон бежать безоглядно.

Когда протопоп явился под грозные очи архиепископа, тот сидел нахохлившись на своем резном с высоким подголовником кресле и медленно перебирал в руках сделанные из рыбьего зуба четки. Он изучающе глянул из-под седых бровей на Аввакума и глазами указал ему на стоящую у стены скамью.

— С возвращением вас, ваше высокопреосвященство, — низко поклонился тот, не спеша присаживаться, ожидая, что владыка поднимется навстречу ему. Но Симеон вместо этого, так и не поднявшись с кресла, спросил:

— Ну, сказывай, как тут без меня суд вершил над людьми моими?

Но Аввакум не растерялся, поскольку ждал этого вопроса, а потому довольно дерзко ответил:

— Если хозяин в отъезде, то слуга его должен порядок в доме блюсти неукоснительно. Как без этого? Знаю, донесли уже обо всем… Да я оправдания себе не ищу, судите, коль виновен. — И он низко склонил голову, словно подставлял ее для удара.

— Да сядь ты, не засти свет, и без тебя в глазах рябит, — махнул в его сторону владыка, после чего Аввакум все же уселся на лавку, понимая, что отчитывать его архиепископ не собирается, а позвал по какому-то другому, более важному, делу.

— Как же не знать о деяниях твоих, — продолжил тот, — когда сам патриарх меня к себе призвал и зачитал челобитные от разных людей с жалобами на тебя, батюшка Аввакум, любезный ты мой, — с ехидцей сообщил он. — Так что мне еще с самой Москвы все о твоих похождениях известно. Так-то вот…

У Аввакума стало как-то нехорошо на душе, он догадался, что не привез владыка долгожданного прощения, чего он так ждал. А, значит, куковать ему в этом распроклятом городе еще неизвестно сколько. К тому же он никак не ожидал, что местный народец столь злопамятен: и мало того, что чуть не лишили его жизни, а еще и извед самому Никону направили.

— И что же еще патриарх наш сказывал? — спросил он осторожно.

— Святейший патриарх велел держать тебе в строгости, воли не давать и следить, чтоб ты здесь какой распри не учинил.

— Учинишь тут, как же, — горестно хмыкнул Аввакум. — Везде одни доносчики и недруги, словно сговорились со света меня сжить.

— Ты, сын мой, напраслину на людей не возводи. Народец этот мне это хорошо известен. Они хоть и держат себя дерзко, но лишнего на человека говорить не станут. А уж коль дело до челобитных дошло, видать, больно насолил ты им. Так что пеняй на себя, и сибирский народ к тому не приплетай. Глас народа… сам знаешь, как дальше…

Пока владыка говорил все это, Аввакум внимательно смотрел на него и дивился той перемене, которая произошла с архиепископом. Это был уже не прежний человек, относящийся с сочувствием к изгнаннику и во многом соглашавшийся с его взглядами. Видно, был он обласкан патриархом, а потому держался по отношению к Аввакуму свысока и даже снисходительно, словно с нашкодившим пастушком, загнавшим коров на чужое пастбище. Не было прежней теплоты в его голосе, а скорее, наоборот, сквозили холодность и желание поскорее закончить разговор.

«Куда же мне теперь деваться? К кому обратиться? — сокрушенно подумал Аввакум. — Воевода меня видеть не желает, владыка разговаривает сквозь зубы, а народец местный только и мечтает, как бы побольнее донять. В самом деле, хоть головой в прорубь. Нет, не дождетесь этого! Не поддамся! Правда на моей стороне!»

И он яростно сверкнул глазами и спросил владыку:

— Чем же, ваше преосвященство, патриарх вас так умаслил, что вы все простить ему изволили? Может, пообещал к себе приблизить? Так не верьте ему, не таков он. Люди для него, что грибы в лесу — как проголодается, так собирать идет, а коль сыт, то мигом забудет о посулах своих. Верить ему никак нельзя, то по себе знаю.

Владыка никак не ожидал подобных речей и даже чуть растерялся от брошенного ему в глаза обвинения, но потом вдруг широко улыбнулся и успокаивающе произнес:

— Не горячись, остынь, сын мой. Тебе ли меня учить. Я поболе твоего на свете пожил и повидал всякое. Потому знаю цену обещаниям. В одном ты прав, на редкость любезен патриарх наш святейший со мной был, задабривал всячески поначалу, но потом, после челобитных этих, он меня к ответу призвал за то, что попустительствую тебе…

— И что же? — с удивлением спросил Аввакум.