— Обещал от службы отрешить, если вновь жалобы получать от прихожан наших станет

— Вот оно, значит, как? — хмыкнул Аввакум. — Выходит, обещал и на вас, ваше преосвященство, Никон опалу наложить?

— Именно так, — усмехнулся владыка.

— Видит Бог, не хотел эдак удружить вам. Что сказать тут, даже не знаю…

— А ничего говорить и не надо, — спокойно произнес владыка, — и так все ясно. Будем жить дальше, словно ничего и не случилось.

Я тебе вот что поведать хочу: в Москве язва моровая началась летом. Мрут люди, словно мухи. Сам я укрылся в одной заимке монастырской за городом. Царь с царицей с Москвы съехали и тоже в дальние имения отбыли.

— А Никон что? — поинтересовался Аввакум. — Так в Москве и остался? Неужто не убоялся кары Божьей?

— Да нет, тоже куда-то в северные монастыри подался… Говорили мне, что кое-кого из царских детей с собой взял. Для чего только, не пойму.

— Вот она, кара небесная! — запальчиво воскликнул Аввакум. — За все новины никоновские на народ пала. Только людишки, видать, не поняли еще, что к чему, не разобрались, отчего смерть к ним совсем близехонько подступила. Эх, жаль, нет меня там, я бы им все разъяснил, и полетел бы тогда патриарх наш разлюбезный со своего тепленького места вверх тормашками. Эх, жаль!

Архиепископ Симеон не сводил глаз с оживившегося протопопа, представив его во главе толпы, громящей патриаршие покои.

«А ведь он может, — подумал он, — народ на приступ повести. Не знаю, кто из них двоих прав, но будь я на месте патриарха, то поступил точно так же, сослал бы этого протопопа куда подальше. Но пока что мое дело — сторона. Не известно, как еще все обернется и кто кого одолеет. Сегодня царь наш к Никону особо не перечит, а как дальше все повернется, то одному Богу известно. Не зря он Аввакума привечает, интересуется, как он здесь обитается. Может, вскоре изменится все, и вновь призовут Аввакума в царский дворец, тогда, глядишь, он и обо мне вспомнит, поможет в чем. А пока пусть себе поступает как хочет, лишь бы здесь смуту великую не завел».

Аввакум же не знал, то ли ему побыстрее уйти, найдя предлог, то ли подождать, когда владыка отпустит, а потому с нетерпением ждал окончания разговора. Архиепископ тоже находился в растерянности, поскольку хотел посоветоваться с Аввакумом насчет прегрешений архиерейского дьяка, а вместо этого пришлось защищать патриарха, к которому, если честно, он большой любви и уважения не испытывал. Уж больно круто взялся тот за дела. И сам Симеон, будучи в Москве, слышал от разных знакомцев своих, будто бы царь дюже Никоном не доволен за властный характер его, но пока что терпит, ожидая, может, тот одумается, и все образуется. Но то дела московские, а тут надо свои решать…

Владыка поднялся с кресла и с четками в одной руке, а посохом в другой, слегка им постукивая в такт шагам, прошел туда и обратно по своей светлице. Потом, будто что надумав, вернулся обратно к столу, уютно уселся в кресло, пристроив посох возле себя, и, слегка покашляв, настраиваясь тем самым на другой разговор, неожиданно спросил Аввакума:

— Скажи, батюшка, что б ты сделал с подчиненным своим, ежели тот тяжкий греховный проступок совершил?

Аввакум растерялся, поскольку не ждал такого поворота, но, не задумываясь, тут же ответил:

— То от самого проступка зависит. Ежели небольшой грех, епитимью наложил бы, а ежели чересчур тяжкий, то к вам бы отправил дело решать.

Симеон сразу ничего не сказал, а потом, поняв, что откладывать дело не имеет смысла, рассказал, что ему стало известно о совращении купцом Самсоновым собственной дочери. Аввакум внимательно слушал, а когда владыка закончил, то сообщил:

— И мне о том известно, люди сказывали. Многие не верят, что столь почтенный человек на честь собственного дитяти покусился. Если честно, я тому поначалу не поверил. Но коль и до вас дошло, то дело серьезное, не отмахнешься. Народ вашего решения ждет, иначе роптать начнут. Судить надо его по законам веры православной, уж больно грех тяжек…

— С купцом — ладно, разберемся, никуда он от нас не денется. А вот то, что дьяк мой разлюбезный велел простить ему прегрешение это, а батюшка церковный по его приказу все и выполнил, на это что скажешь?

— Так ведь Струна отопрется от всего, ответит, мол, поклеп на него возвели. Еще и вас обвинит, что зря поклеп на него возводите. Как у нас в народе говорят: мал клоп, да вонюч…

— И я о том же, — кивнул головой владыка, — вот от него главная вонь по всей Сибири и ползет. Только вот, откроюсь тебе, батюшка, потому и не знаю, как за дело взяться, с чего начать и чем закончить. Только уж больно хочется мне так наказать дьявола верткого, чтоб он получил по заслугам, и от службы при особе моей навсегда отрешить.

— Все в ваших силах, владыка. Сказано о том: господин властен осадить слугу своего согласно закону, ни с кем в совет при том не вступая. Вам ли о том не знать?

— Да как не знать, известно мне правило это, но вот что-то не решусь никак, — развел руками владыка, — стар, что ли, стал. Когда помоложе был, то и не задумался бы, а теперь вот решил с тобой совет держать…

— А где сейчас тот Струна находится, не в отъезде случаем? — осторожно поинтересовался протопоп.

— Да где ж ему быть, засадил его грамоты готовить о прошедшем соборе, чтоб разослать по всей епархии. Тем, поди, и занят.