— Так зовите его сюда, чего ж откладывать? — предложил Аввакум.

Архиепископ чуть помолчал, видимо, обдумывая предложение Аввакума, а потом решительно хлопнул рукой по столу и громко крикнул:

— Анисим, иди сюда, нужен мне.

Тут же открылась дверь, и в нее осторожно заглянул келейник владыки. Узнав, что требуется позвать Ивана Струну, кивнул и, оставив дверь полуоткрытой, тут же исчез. Прошло несколько минут и в покои владыки, поскрипывая новыми сафьяновыми сапожками, вошел Иван Струна, тревожно поглядывая по сторонам. Увидев Аввакума, он хищно прищурился, хотел что-то сказать, но сдержался. В дверь просунулась голова все того же Анисима, который словно знал, что последует еще какое-то приказание. Так оно и вышло, владыка велел призвать писаря, и когда тот явился, молча указал ему на стоявший у окна небольшой столик, подождал, пока тот уселся, ни о чем не спрашивая положил перед собой лист чистой бумаги, взял в руки очиненное перо, осторожно макнул в глиняную чернильницу и с готовностью воззрился на владыку.

— Пиши, — приказал тот, — сего числа архиепископ Сибирский и Тобольский Симеон совместно с протопопом Вознесенского храма Аввакумом сыном Петровым сняли допрос с дьяка Ивана Струны о преступлении, им свершенным…

Услышав это, дьяк вздрогнул, хотел было возразить, но владыка тут же схватился за посох и погрозил им:

— Молчи! Тебе слово не давали, а воровство твое я терпеть больше не намерен.

Затем владыка вновь призвал к себе Анисима, при этом велев тому наклониться поближе к себе, и что-то тихо прошептал тому на ухо, после чего келейник, как-то странно глянув на Струну, быстро исчез из покоев владыки, на сей раз плотно прикрыв за собой дверь. Струна, поняв, что дело серьезно, дернулся было к владыке, хотел что-то объяснить, но тот зычно гаркнул:

— Стой и слушай мой приговор, наговориться еще успеешь…

После чего он продиктовал писарю свой указ, в котором говорилось, что за все злодеяния, совершенные архиерейским дьяком, повелевает он заключить того под стражу и содержать под строгим надзором, пока будет вестись следствие. В это время в дверь вошли два пристава, которым владыка приказал увести Ивана Струну в подвал и там приковать к цепи. Тут Струна наконец не выдержал, упал на колени, простер руки в сторону владыки и запричитал:

— Владыко, отец родной, виноват я во многих грехах, отпираться не буду: дела запустил, за дворовыми людьми худо следил, попы меня слушать не хотели, но за что на цепь сажать? Я же ваши приказы все до единого исполнить готов! Вам вернее человека, нежели чем я, никогда не найти. Простите, помилуйте грешного, только не в подвал, не заслужил я этого!

Владыка ничего не ответил, взгляд его как-то угас, словно после совершения сложной работы, и отвернулся к слюдяному оконцу, не желая смотреть, как приставы уводят его дьяка. Судя по всему, ему нелегко было решиться на такое наказание. Но с другой стороны, он понимал, иного выхода нет. Оставь он Струну на воле, и тот тут же напишет на него извет самому патриарху. А тот только и ждет, как бы проявить свою власть и тогда ему, сибирскому владыке, точно не поздоровится. А этот хохол опять вывернется и будет ходить щеголем, победоносно поглядывая на него в очередных новых сапожках. Он дождался, когда приставы увели дьяка, и лишь после этого повернулся и посмотрел на Аввакума. Они пристально смотрели друг на друга, и каждый ждал, когда другой скажет слово. Первым решился Аввакум. Он, поднявшись с лавки, низко поклонился и проговорил:

— Да, вижу, тяжело далось вам решение это, ваше высокопреосвященство, но иначе нельзя. Как в Писании сказано: одна дурная овца может все стадо в пропасть увести.

Владыка выслушал его, но ничего не ответил, а потом, тяжело поднявшись, подошел к иконе Спаса, которую он привез с собой из Москвы, поправил фитиль лампады и начал тихо читать молитву. Аввакум решил, что лучше будет оставить владыку одного, и тихонько удалился.

…Уже на другой день слух о том, что архиерейского дьяка посадили в подвал, облетел весь город. Аввакум ждал, что к владыке потянутся просители, желающие заступиться за осужденного, но вышло все наоборот: чуть ли не все приходские батюшки подали владыке жалобы на дьяка, в которых подробно рассказывали о его вымогательствах и иных прегрешениях. Теперь оставалось лишь ждать суда над Иваном Струной. Но суда не случилось. Просидев в подвале несколько дней, тот вдруг исчез из подвала, каким-то образом освободившись от оков.

Узнавшего о том владыку чуть удар не хватил, и он вызвал к себе сторожей, чтоб узнать причину случившегося. Они в один голос заявили, что, кроме келейника Анисима, в подвал никого не пускали, а тот хаживал туда по нескольку раз на дню, якобы по распоряжению самого же владыки. Кинулись искать Анисима, но и он исчез, а вскоре поступило известие, что дьяк Иван Струна и келейник Анисим укрылись на воеводском дворе и оттуда забрать их обратно к себе владыка вряд ли сумеет, поскольку он объявил там принародно «слово и дело государево».

Вот тогда тоболяки, повидавшие в своей жизни всякое, чутьем своим поняли, — назревает нечто, чего им раньше и присниться не могло. Где ж это видано, чтоб против владыки да кто-то голос подал? Воспротивился вдруг словам и действу его!! Ого-го! Ну и времена наступают, не зря старцы о Страшном суде речь ведут, точно, грядут темные силы, никто суда того не минует…

Да и сам архиепископ безошибочно углядел в случившемся неизбежный скандал между ним, пастырем духовным, за души людские пекущимся, и теми, кто на воеводском дворе царскую власть блюдет. А тягаться с царскими слугами не каждый решится. Да и вовсе не сыскать никого желающего кнут на своей спине испробовать. Правда ему, лицу духовному, монаху и молитвеннику за весь край сибирский, ничего такого бояться не следует, но и противиться слугам государевым себе дороже станет. Одна надежда оставалась у него — на слово Божье, сильней и могучей которого ничего на свете пока что не имеется. Вот на это и уповал архиепископ Сибирский, проводя длинные бессонные ночи в тяжких раздумьях.

И, в конце концов, перебравши в голове и то и это, решил не торопить события. Пусть все идет своим чередом… горожане успокоятся, приходские батюшки определятся, с кем и как им дальше службу служить и Бога славить. И воевода возрадуется, что доказал владыке первенство свое. Пусть. Это лишь начало великого раскола, и конца края тому не видно. На чьей стороне Господь, за тем и правда. Только все одно, Бог на небе, а царь на земле управляется всем, что ему, помазаннику Божьему, под начало вручено.