— Спасибо, — сказал Родька и стал вытирать мокрые волосы.

— Ты чей будешь? Что тебя здесь встречают, как барина? — спросил он. — Родственник, что ли?

— Батрачил у них.

— Иди ты? Не встречал, чтобы так батраков встречали, а не врёшь?

— Самую малость.

Василий стоял и смотрел на этого бывшего батрака и ничего не понимал, потом махнул рукой и пробормотал:

— Батрак так батрак, видно, что не барин.

— И кто он? — спросила Сара Иосифовна.

— Говорит, что бывший батрак.

— Дивны дела твои, Господи, — перекрестилась она и пошла к себе.

— Может, надо чего? — спросил Василий Родиона.

— Илья Саввич когда будет, не знаешь?

— Так приехавши уже, ещё только светать стало, почивает сейчас, к обеду будет.

— Подожду.

— Ты, если чаёвничать будешь, скажи, Иосифовна принесёт.

— Чаю можно, — сказал Родион и направился в дом.

Присев у окна, стал разглядывать улицу. Редкие прохожие, не торопясь, следовали по тротуару, на дороге в пыли купались курицы, у дворов в тени развалились свиньи, похрюкивая во сне.

— Ну-ка, покажись, солдат, — громко сказал Хрустов, входя в комнату.

В длинном светлом халате, подвязанном поясом, с заметной сединой на висках, таким увидел Родион Илью Саввича. Годы плохо справлялись с ним, выглядел он очень неплохо для своих лет.

— Мужик совсем, гляньте на него: давно ль на бочке воду возил, а теперь герой, два «креста» имеет. Небось «Егория» заслужить — это не по тайге прогуляться?

Родион стоял и улыбался, никогда Хрустов столь много не разговаривал с ним.

— Заговорил совсем, — сказала Лизавета, появившаяся в комнате уже прибранная и принаряженная.

Она прошла мимо отца и обняла Родиона, подняв глаза, тихо сказала:

— А у тебя сединки на висках есть.

— Когда ты высмотрела?

— Высмотрела.

— Дождалась таки, — сказал Илья Саввич, — все уши прожужжала.

— Дождалась. — Лиза обернулась и показала отцу язык.

— Срамница, да отпусти ты его, никто не украдёт. Дай нам поговорить взрослые разговоры.

Лиза отпустила Родьку и, проходя мимо отца, снова показала ему язык.

— Вот прикажу выпороть — будешь отца почитать, — сердито произнёс он, хотя в глазах блуждала улыбка.

Илья Саввич любил дочь за несговорчивый характер, только она могла заставить сделать всё так, как она хочет. Эх, была бы у сына такая хватка! До смеха дошло: Лизавета стала в запальчивости называть Нестора сестрицей, а тот и побаивался Лизавету, хотя она была намного младше его.

— Сестрицей командуй! — крикнула она в запальчивости отцу и указала пальцем на Нестора. — Она всё стерпит! А на меня не смей орать!

Нестор хотел было возразить, как она резко оборвала его на полуслове:

— И ты тоже!

Тогда Илья Саввич понял, что дочь выросла.

— Вот Евсей обрадуется, все глаза просмотрел за это время, — сказал Хрустов, — да ты присаживайся, не вырастешь более. Рассказывай, хлебнул лиха?

— Было дело, малость хлебнул, — ответил Родион, растерявшись такому приёму.

— Я уже знаю: много людей проходящих рассказывали, поговаривали, что и газами германцы травили?

— Мне не пришлось испытать, но слух был на фронте, что много людей сгубили газом.

— То-то, что сгубили. Война — это, брат, не с похмелья поболеть. Да что я тебе говорю, ты и сам испробовал этого зелья с избытком. Смотрю я на тебя и вижу: а глаза всё те же добрые, душу, выходит, сохранил, молодец. Беда многих перекалечила, не только тела изранила, но и нутро вывернуло наизнанку, если была в человеке червоточина, то вылезла бы наружу. А ты ничего, какой был, таким и выбрался из этой бойни. Как это дочка высмотрела тебя в друзья ещё маленькая совсем? Я всё дивился вашей дружбе, думал, что это просто детские капризы, а тут вон как вышло, выходит, глаз у дочки острее моего.

Родион слушал и смущался ещё больше, потом спросил:

— Мне бы домой добраться как-нибудь, не подскажете, может, кто поедет?

— А чего гадать, дам я тебе коня — вот и поедешь. Под седлом сможешь? Потом заберу при случае.

— Вот спасибо, а то я уже всякое подумал, хотел было пешком идти.

— Только давай договоримся так: отправишься завтра с утра, а ночь побудь здесь, приготовим, чего надо, твоим родным, вечером посидим, поговорим, а завтра к вечеру, даст Бог, и доберёшься. И Лизавета не простит меня, если я тебя на ночь не задержу, сживёт со свету.