— Ваше императорское Высочество, маршал приказал вам сначала немного отдохнуть здесь.

Чан Гэн, похоже, не удивился. Ничего не спрашивая, он покорно начал ждать в этом месте.

В эти годы, хотя Чан Гэн и не мог видеть Гу Юня собственными глазами, он со старым генералом Чжуном изучал каждую битву, в которой Гу Юнь когда-либо сражался, изучал изменения его позиции в политике, начиная с того момента, когда он унаследовал звание Аньдинхоу от прошлой династии, и до настоящего времени; даже его почерк — если Чан Гэн теперь попадет в кабинет Гу Юня и возьмет какие-нибудь старые заметки, то он в целом сможет сказать, в каком возрасте Гу Юнь написал это письмо.

Это помогло ему понять Гу Юня гораздо больше, чем если бы он был рядом с ним, слушая, как он целыми днями напролет бахвалится словно "северо-западный цветок".

Видя нерешительность в глазах Гу Юня, Чан Гэн смог понять, что тот намеревался допрашивать силой, и более того — не хотел, чтобы Чан Гэн был свидетелем этого. До сих пор Гу Юнь инстинктивно хотел сохранить свой вечно хрупкий образ "любящего отца" перед Чан Гэном.

Чан Гэн не возражал против этого, напротив, он очень дорожил этой хрупкой любовью, о которой ифу не говорил вслух.

Из Яньхуэй в столицу за Чан Гэном последовали два человека —Гэ Пансяо и Цао Нянцзы. Теперь их звали Гэ Чэнь [6] и Цао Чуньхуа [7].

Гэ Чэнь в детстве был очаровательным пухленьким круглолицым мальчиком. Теперь, когда он повзрослел, его пухлое тело стало высоким, сильным и крепким. Если смотреть на него сверху вниз, можно было бы отнести к категории "великанов".

Но, к сожалению, если смотреть со стороны шеи вверх, то голову туда, казалось, поместили по ошибке — на ней было лицо с нежно-белой кожей, две мягкие детские щеки, очень похожие на тофу, и теряющиеся между ними короткий нос, розовенький ротик и маленькие узкие глазки. Не было ни одного из семи отверстий [8], которые бы не выдавали невинность и безобидность.

Изменения Цао Чуньхуа были гораздо более радикальными. Как бы он ни думал в своем сердце, он не мог остановить взросление своего тела. Было очень сложно сохранять такую же безупречную внешность, какая была у него в юности. У него не оставалось другого выбора, кроме как признать, что он действительно отвратительный мужчина, и изменить одежды обратно на мужские. И даже тогда он все равно колебался и выбрал себе имя "Цао Чуньхуа" — кроме него самого, никто не мог сказать, чем "Чуньхуа" отличается от "Нянцзи".

— Почему мы не можем поехать? — спросил Цао Чуньхуа, разминая шею. — Я не видел своего Аньдинхоу несколько лет, последние несколько дней я не мог заснуть.

Чан Гэн мрачно посмотрел на него и мысленно взмахнул кистью, одним росчерком оставляя метку рядом с именем Цао Чуньхуа. Он постоянно ждал момента, когда этот человек произнесет "мой Аньдинхоу" в общей сложности пятьдесят раз. Тогда Чан Гэн его изобьет.

Все еще ничего не подозревающий и совершенно бессовестный Цао Чуньхуа спросил еще раз:

— Старший брат, на этот раз, возвращаясь в столицу, ты унаследуешь свой императорский титул? Я слышал, что бывший император приготовил для тебя поместье Яньбэй, тогда ты съедешь в будущем, или ты все еще будешь жить в поместье Аньдинхоу?

Чан Гэн вздрогнул, а затем горько улыбнулся:

— Это будет зависеть от того, захочет ли Аньдинхоу видеть меня там или нет.

Сейчас, оглядываясь назад, в свое прошлое, Чан Гэн даже представить себе не мог, как ему удалось набраться смелости и сбежать из поместья своего ифу, бросить Гу Юня.

Не встречаться с ним было нормально, но на этот раз, когда он встретился с Гу Юнем в Сычуань, он был обречен встретиться лицом к лицу со своей судьбой. Даже если бы он был забит до смерти, ему все равно было бы трудно набраться той решимости, которую он проявил в том году.

Чэнь Цинсюй сказала ему: "Сохраняйте спокойствие, не позволяйте вашим мыслям сбиться с пути". Конечно, это играло роль в сдерживании Кости Нечистоты. Но человеческие эмоции — гнев или радость, печаль или счастье — связаны друг с другом. От постоянного сдерживания обиды и гнева естественным образом постепенно исчезла и радость.

Можно было уподобиться лишенной солнца траве — хотя она и могла оставаться в живых, но цвет все равно ее покинул.

Чан Гэн думал, что вот-вот превратится в Будду [9].

До тех пор, пока вновь не встретил Гу Юня.

Не говоря уже об усталости во время путешествия вместе с Гу Юнем. Целыми днями, если они не имели дел с мятежниками, они сражались с разбойниками. Тем не менее, сердце Чан Гэна всегда было наполнено неразумным счастьем, жаждой и ожиданием — как будто едва открыв глаза утром, он уже мог знать, что случится что-то хорошее.