Шрифт:
Жеребеночек окреп, на копытца встал. Лучистую звездочку сажей замазал, чтобы конокрадов не смущала, перемахнул через ограду и давай туда-сюда по улице резвиться.
Богач стоит у ворот, окованных железом, и галится:
— Ну и рахит! Ржать, да сено жрать…
Водолею-то дар от матери передался — на человеческом языке говорить. Он, озорства ради, возьми и крикни:
— Затвердила сорока Якова одно про всякого!
Богач удивленно заозирался по сторонам, но никого, кроме уродливого жеребенка и сидевших на лавочке дочек-лентяек, не увидел и подумал, что померещилось.
Водолей спрятался в бурьян и голосом самой жадной и вредной дочки-лентяйки пропел:
Старый дурак, Куришь табак, Спички воруешь, Дома не ночуешь!Тот вышел из себя, схватил плетку и, не разбираясь, пошел своих красавиц писаных помелом вдоль спины уму-разуму учить:
— Я вам покажу «старый дурак», я вам покажу «дома не ночуешь»…
Поздно вечером жеребеночек и говорит Ванюшке:
— Вот что, хозяин: готовь соху, будем сегодня дикое поле пахать, сеять пшеницу.
— Спохватился, когда кукушка колосом поперхнулась, — заартачился тот. — К тому же, какое из тебя тягло, если коровье молоко на губах не обсохло? Тащишь на ночь глядя к черту на кулички…
— Делай, что велено! — сердито топнул копытцем Водолей. И попросил Марьяшу: — Сотри-ка мне сажу со лба лопушком…
Та стерла — и стало от звездочки вокруг светлым-светло.
Вспахали они дикое поле. Налетело перепелок видимо-невидимо, у каждой в клювике по пшеничному зернышку, мигом всё засеяли и лапками заборонили.
Утром Ванюшка и Марьяша вышли за околицу и глазам не верят: колосятся хлеба, конца-краю не видать…
А жеребеночек не унимается:
— Давай, хозяин, в волокуши запрягай; будем лес возить, шкурить да на слегах сушить.
Наготовили они строевого леса, набежала тут целая армия бурых медведушек — у кого острый топор в лапах, у кого зубастая пила под мышкой. За ночь избу-пятистенку поставили со всеми хозяйственными пристройками. Марьяшину лачугу тоже снесли. Только успели на этом месте загон для скота сгородить, наползло божьих коровок — тьма-тьмущая. Пободались они, пободались между собой и превратились в рогатых буренок.
Перешли Ванюшка и Марьяша в избу-пятистенку и стали жить невенчанными. От зари до зари по хозяйству хлопочут.
Богач своих дочек-лентяек подсылает то за солью, то за гвоздями — может, какая и окрутит парня, но для Ванюшки Марьяша была всех краше!
Раз жеребеночек и говорит ему:
— Не теряй меня, отлучусь на недельку в ишимские пущи{10}. Подковаться хочу. Слышал: славные там кузнецы!
Не стало Водолея — и посыпались беды на байкальское перестепье. Подул знойный ветер, засохли на корню хлеба и травы. Стоят на меже Ванюшка и Марьяша, головы понурили.
Вдруг откуда ни возьмись, появляется перед ними жеребеночек с серебряными подковками на копытцах.
— Отчего, мои драгоценные, невеселы?
— Знойный ветер, — жалуются, — нас без хлебушка и молочка оставил.
— Эта бедушка поправима, — обежал Водолей вокруг пшеничного поля и лугов, выскочил на середину, ударил копытцем о сухую землю — высек молнию. Загремел гром. Дождь как из ведра полил.
Всё вокруг зазеленело! А там, где Ванюшка пепел от старой сивой кобылы по ясным росам развеял, табуны лошадей пасутся.
Пронюхал богач, что жеребеночек-то не простой, прибежал, вьется лисовином, просит Водолея поле дождичком напоить.
Тот наотрез отказался:
— Побудь в шкуре бедняка — может, человеком станешь…
Осенью Ванюшка и Марьяша собрали небывалый урожай пшеницы.
— На целый год России хватит, еще и останется! — радуется Ванюшка.
— Запас мешку не порча, — добавила счастливая Марьяша, пробуя зерно на вкус.
Как-то перед самым Покровом жеребеночек подозвал к себе молодых хозяев и спросил напрямик:
— Так и будете невенчанными жить? Не по-православному это.
— Да мы… да я… — замямлил Ванюшка, растерянно поглядывая на покрасневшую от стыда Марьяшу…
Обвенчались они в церкви у батюшки Калинника, сыграли звонкую свадьбу и зажили весело.
А жеребеночек затосковал. Не ест, не пьет.
— О чем закручинился, Водолеюшка? — ласково погладил по челке Ванюшка.
— Может, заболел? — встревожилась и Марьяша.
— Душа воли просит, — признался жеребеночек. — Тесно на земле, негде разгуляться. Отпустили бы на голубые луга, а?