Шрифт:
— Придется родителям корову продавать, иначе до конца жизни сердешному не расплатиться за Турпана — зарплатишка-то у лесника махонькая.
Обиженная молвой, бабушка Аксинья выходила за ворота, высматривая Костю Рукавишникова, чтобы принародно отчихвостить за оговор. Завидев бабушку, тот быстро нырял в переулок: чувствовал — сам скоро запляшет на горячей сковородке. Каких только лечебных средств не перебрал он, Турпану не помогло. Днем вроде спокойный, а ночью, того и гляди, конюшню в щепки разнесет. Маялся парень, маялся, и пошел на поклон к бабушке.
— Прилетел, соколик? — мстительно прищурилась та. — Выкладывай, что стряслось?
«Скажи на милость, какая добренькая! Сглазила коня, и хоть бы хны…» — Костя еле сдержался, чтобы не нагрубить колдунье.
— Турпан захворал, бабушка. Ума не приложу, чем лечить, помоги горю.
— Ветеринар смотрел?
— Смотре-е-ел, — расплакался парень. — На опой грешит…
Бабушка Аксинья хмыкнула, задумчиво побарабанила пальцами по столешне и согласилась:
— Хоть ты и ославил меня на всю деревню, да ладно уж, гляну на мерина.
Хозяина в конюшню не пустила, а когда вышла оттуда, сказала:
— Вечером возьми кота мово, пусти на ночь к Турпану.
Так и сделал. Утром ни свет, ни заря ворвался в конюшню. Конишка встретил хозяина веселым ржанием! О валенки Кости, довольно мурлыкая, терся кот. В яслях лежала задавленная ласка.
Лесник показал зверька бабушке Аксинье, та всплеснула руками:
— Так я и думала! Она, проверка, мерина пугала.
— Не ты ли, бабушка, приколдовала? — подозрительно спросил Костя. — Помнишь, на Масленку грозилась…
— Ах, вон ты про что! Внучке на курсы отписать хотела, как жених, пока она на счетовода учится, девок по деревне катат. А ласка… Мерину-то овса задаешь? Задаешь. Мыши завелись. Она и объявилась.
Бабушка Аксинья рассыпала по избе серебряный смех, а Костя Рукавишников облапил ее, поцеловал крепко и бесшабашно тряхнул смоляными кудрями:
— Поехали, бабушка, кататься!
Женился бы Костя на внучке бабушки Аксиньи, да война помешала. Напали на нас фашисты. Поехал раскудрявый соколик на фронт. Машет родным с парохода белым платочком, а Турпан по берегу бежит, ржет жалобно. Уехал наш веселый лесник — и конишка исчез. Говорили, с утеса в Лену бросился от горя. Чуял, видно, что хозяин никогда не вернется.
Убили Костю Рукавишникова в первом же бою.
ПОСЛЕДНЕЕ СВИДАНИЕ
Младший брат Саня раньше таксистом работал. Приехал однажды ночью, а сам седой как лунь. Трясет всего, и гачи мокрые…
— Ограбили?! — всполошился я, и в сборы — бандитов ловить.
— Притормози, Ваня, — остудил тот. — Лучше выпить налей.
Достал я из кирзового сапога спрятанную от глазастой жены подальше уже изрядно початую бутылку. Саня проворно выхватил ее из рук, раскрутил и выпил залпом из горлышка.
— Отчего седой-то весь? — стал я пытать. — Пешехода сбил?
— Если бы пешехода… — мрачно буркнул он. Метнулся к зеркалу и погляделся. Вздохнул тяжело, поворошил на голове седые волосы и, трусливо косясь на мутное кухонное окошко, за которым огромной желтой картофелиной повисла осенняя луна, поведал о своем несчастье…
…Высадил я на Большой пассажиров и покатил в таксопарк на пересменку. У ремесленного училища машет старушка. Остановился.
— Свози, — просит, — на Старое кладбище, заплачу хорошо.
— Какое кладбище, мать?! Ночь на дворе, — отвечаю.
— Свози, — протягивает пачку денег. Я и позарился.
Привез, развернулся и мотор выключил, чтобы зря бензин не жрал.
— Жди тут, — приказала и ушла.
Час жду, два жду. Не век же здесь вековать, да и страшновато. Решил поторопить старушку. Смотрю, вроде огонек вдали мерцает. Подкрался поближе, выглянул из-за дерева: старушка на могильном холмике сидит, а на коленях у ней девочка лет шести — сияет как льдинка, лунным светом облита. Замер я и прислушался.
— Мамочка, ты еще придешь? — спросила печально девочка.
— Не знаю, — рыдая, ответила старушка. — Полвека навещала тебя, и никто козни не строил. Чую сердцем, последний раз видимся. Разлучат злые люди, зачахнут на твоей могилке цветочки…
Такая тоска, брат, нахлынула, хоть волком вой. К горлу подкатил комок, того и гляди, задохнусь от жалости. Стою, слушаю, а слезы ручьем по лицу текут.
Долго бы еще они горевали и переговаривались, если бы у меня под ногой не хрустнула сухая веточка.