— Гляньте, а вон Кремль! Вон он! — воскликнул Борис, и мы ускорились.

Наташа несла себя с достоинством и не выказывала удивления или восторга: смотрите на меня, я, вот, в модных кроссовках, все это видела и вообще тут живу! А Борис портил ее имидж и носился восторженным щенком.

И вот мы на Красной площади — такой грандиозной, людной. Можно сказать, в сердце России. Дед подвел нас к мавзолею и сказал:

— Когда-то тут была огромная очередь. Чтобы посмотреть на вождя, часами стояли. А теперь очереди только за едой и в Макдональдс. Их уже два открыли, потому сейчас уже нет той толчеи. Но видели бы вы, что творилось в первые дни!

— Культ личности сменился культом потребления, — сказал я и объяснил свою осведомленность: — Как в книге Хаксли «О дивный новый мир».

А потом в очередях будут стоять за новыми смартфонами, чтобы первыми заполучить игрушку и радостно ее запостить: да, да, я самый верный адепт общества потребления! Смотрите на меня, завидуйте мне! Вот только общество это не дарит надежды на светлое будущее или загробную жизнь, оно дает минутный выплеск дофамина и желание брать еще, грести тонны бесполезного ширпотреба.

— Да, — вздохнул дед, который, оказывается, эту книгу читал, — и правда ведь.

А потом случилось маленькое чудо: он достал из своей сумки, перекинутой через плечо, фотоаппарат «Полароид» и сказал:

— Я взял его на время у друга. Мы можем сделать десять снимков. По одному личному и семь коллективных.

Наташка распахнула глаза, хватанула воздух ртом и выдохнула:

— Ахр… ох… как классно!

— Давайте-ка встаньте вот сюда, чтобы был виден Кремль, — дед указал на середину площади. — Здесь — одна фотография! И если кто хочет личную…

— Стоп! — вскинул руку я. — Давай сперва коллективную с тобой, дедушка. Она останется тебе. — Я окликнул проходящую мимо девушку с двумя косичками. — Извините, не могли бы вы нас сфотографировать? Два раза.

— Зачем? — удивилась Натка.

— Одну деду, другую нам.

Дед объяснил девушке, что и где нажимать, встал в середине, обнял Наташку, гордо вскинувшую голову, и Бориса, раскинувшего руки. Я сел на корточки и показал «козу».

Девушка сказала:

— На счет «три». Раз, два, три, птичка!

Вместо птички из фотоаппарата вылезла готовая фотография, Борис с Наташкой ломанулись ее рассматривать.

— Я тут жирная какая, господи! — возмутилась сестра.

— А мне нравится! — сказал Борис. — Еще! Но теперь я сяду, как Пашка!

Мы поменялись местами.

— Птичка! — скомандовала девушка.

И появилась еще одна фотография четверых лучащихся счастьем людей. Вот так посмотришь на запечатленные снимком Борину улыбку, Наташкины глаза, на деда, румяного и довольного, и аж радостно и тепло. Пожалуй, единственное, чем мне нравятся девяностые — мы умели радоваться таким простым вещам.

Потом мы бродили по окрестностям, посетили Александровский сад, сфотографировались на фоне постамента с названием нашего города, побродили по Старому Арбату. Дед специально вывел нас на Новый — показать экран, которым бредил Борис. Брат пытался выпросить фотку на его фоне, но мы его разубедили. В основном, конечно, я, потому что со временем такой экзотики будет много.

Если бы был смартфон, брат и сестра запечатлели бы каждый дом, каждый памятник и перекресток, каждую группу уличных музыкантов и кришнаитов, но можно было сделать лишь десять снимков, и приходилось выбирать. Впечатлений брат с сестрой получили больше, чем за полгода дома.

И финальный аккорд — Макдональдс на Пушкинской, самый первый, культовый, где можно увидеть настоящих негров и арабов.

Модерновое по нынешним временам новообразование прилепилось к страшному офисному зданию, отдающему казенщиной. Гнутая коричневая крыша, светящийся логотип, обилие иномарок вокруг… Но они не интересовали юных Мартыновых, влекомых блеском евроремонта и предвкушением вкушения ритуально-западной пищи.

Вспомнилась песня о том, что цинично продавали эрзац мечты. Макдональдс и есть мечта о красивой сытой жизни, где вместо злых и угрюмых подавальщиц — улыбающиеся девочки в красных униформах, вместо прокуренных, пропитанных запахом еды пыльных залов — выдраенные до блеска помещения, где все в тон. У входа Борис остановился, как баран перед новыми воротами, и побледнел, оглянулся на деда с ужасом.

Я представлял, чего он боится — как тот мужик с дефлопе, что в нем разглядят деревенщину, которая может замарать чистоту и блеск, и выставят вон.

— Я все куплю, — улыбнулся дед. — Вы просто скажете, чего бы вам хотелось, а я закажу, это несложно. Там меню прямо на стене.

— Я за себя заплачу, можно? — спросила Наташка.

— Нет, — отрезал дед.

На языке крутилось, что, когда увидит цены, у нее глаза выпадут, но я промолчал. Разберутся.

— Я вообще не знаю, что там за еда и какую лучше взять, — проблеял Борис и покраснел.