Главное, “Шины” не теряли веры в себя. Когда финансы угрожающе подходили к концу, когда дела шли скверно, когда случайная публика плохо их принимала, они неизменно провозглашали:

– Мы им покажем!

Не будь это плеоназмом, можно было бы назвать “Шины” самыми бескомпромиссными сторонниками amor fati[22].

Тристана входила в число happy few. Она считала, что “Шины” постоянно растут. И не ошибалась. Их тексты становились сильнее, игра тоньше.

Летиция сообщила ей, что “Шины” будут давать концерт в “Тетаре”, самом захудалом зале Парижа, в районе метро “Рим”.

– Мы не играли в Париже после “Металлики”. Хотим доказать, что мы не суеверны.

– Молодцы!

– У тебя можно остановиться? Нам нечем платить за отель.

– Конечно. Вы с Мареном на раскладном диване…

– А вы с Селестеном в твоей кровати.

– Нет проблем, – ответила Тристана, недоумевая, почему у сестры какой-то странный голос.

Выступление “Шин” превзошло их собственные ожидания. Четыреста человек, набившиеся в “Тетар”, пребывали в самом чистом экстазе, какой только знала история рока.

Тристана вспомнила слова месье Тюртеля. Летиция в тридцать лет стала для нее старшей сестрой. Она играла и пела харизматичнее, чем прежде, она сама становилась музыкой, жила в своем тексте, невозможно было сказать, красива она или безобразна, отделить в ней изящество от необузданности. Тристана не просто гордилась ею: она ликовала.

Последовавшее за концертом празднование длилось долго, но в конце концов, однако, они очутились в маленькой квартирке в Нуазьеле. Тристана порадовалась, что заранее разложила диван: Марен и Летиция рухнули на него и тут же уснули.

Она не дрогнула, когда Селестен разделся и забрался к ней в постель. Но когда он схватил ее в объятия, позволила себе запротестовать:

– Не порти такой триумф.

– Тристана, я без ума от тебя с тринадцати лет.

– Ты еще ребенок.

– Мне тридцать лет, а тебе тридцать пять.

– Два басиста вместе – это бред.

– Наоборот. Басист – это аутист. Два аутиста вместе – прекраснейший вариант риска.

Селестен оказался безупречен в их отношениях. Он был настолько непредсказуем, что ей даже не с кем было его сравнить. Он умел отражать ее наскоки, переключая минус на плюс.

– Ты и я – это нереально.

– Правильно! Это слишком прекрасно.

– Я больше не могу выносить ощущение, что между нами через минуту все будет кончено.

– Давай считать, что все будет кончено через секунду, так еще лучше.

– С тобой я не живу, а выживаю.

– Супер! Это же любовный дарвинизм.

Поскольку они не жили вместе, она имела возможность в его отсутствие все осмыслить и поняла, что скучает по нему. По сути, эти отношения подходили ей идеально.

Ее мучила одна деталь. Она позвонила Летиции:

– Ты знала, что Селестен будет со мной?

– Нет, но надеялась.

– И давно?

– Нет.

Летиция лгала: пятнадцать лет назад она искала басиста с мыслью о сестре. Тристана не могла бы сама выбрать для себя лучшую пару. Зато младшая сестра, которая знала ее и так любила, могла. Она втихомолку сделала ставку на будущее и любовалась теперь результатом.

Она чуть ли не радовалась относительной безвестности “Шин”. Если бы они стали знаменитой группой и разъезжали по мировым столицам, то, возможно, ничего бы не получилось. Но когда перекочевываешь с фестиваля в Ла-Гулафриер (сто шестьдесят пять жителей) в Ле-Пюи-ан-Веле, иметь спутницу жизни в парижском пригороде более чем нормально.

Через год Флоран погиб в автомобильной аварии.

Тристана и Летиция искренне горевали.

Овдовев в шестьдесят пять лет, Нора сломалась. Она продала дом, где счастливо прожила сорок лет, и купила в ста километрах оттуда какую-то хибару в захолустье, где даже не было железной дороги. Так она знала наверняка, что ни сестра, ни дочери к ней не нагрянут. Что не мешало ей названивать им каждую неделю и сетовать на их равнодушие:

– Вы никогда меня не навещаете!

Терзаемые угрызениями совести и полные сочувствия, они взяли напрокат автомобиль и отправились втроем навестить покинутую всеми страдалицу. Она приняла их хуже некуда:

– А, явились с инспекцией?

– Как ты поживаешь, сестра моя дорогая?

– Да уж получше, чем ты. Я, по крайней мере, не обуза для общества. И у меня нет сыночков-фашистов.

– Мам, нам уйти?

– Я вам уже надоела?

Халупа оказалась еще кошмарнее, чем они ожидали.

– Почему ты выбрала этот дом, мама?

– Этот или другой, какая разница?

В том-то и дело, что нет, все чувствовали, что она специально постаралась найти такое ужасное жилище, нелепое и труднодоступное.