– Тут нет ни одной фотографии Флорана, – заметила Бобетт.

– Давай-давай, сыпь мне соль на раны. Я стараюсь не думать о нем, это слишком больно.

– Но в твоей жизни была такая любовь, о какой все только мечтают!

– Была, и что? Мой муж умер.

– Но вы прожили вместе сорок лет, ты о них не вспоминаешь?

– Я живу дальше.

Они переглянулись.

– Смотреть целыми днями телевизор – это ты называешь жить дальше?

– Твоя обожаемая тетушка Бобетт всю жизнь только так и проводит время, а мне нельзя?

– Если тебе это в радость… – вмешалась Бобетт.

– В радость! Скажешь тоже! Ты радуешься, пялясь в свой телик?

– Да. Телевизор – мой друг.

– Бедняжка!

– Мама, хватит говорить гадости! – сказала Летиция.

– Ну-ну, продолжай оскорблять старуху мать!

– Ты все время изображаешь жертву, тебя совершенно не интересует наша жизнь!

– Твоя карьера певички has been? Твоя скучная работа, очкастенькая? Бобетт, ты опять запила? Как видите, я вами очень даже интересуюсь!

Ошеломленные гостьи поднялись и уехали. По дороге они почти не разговаривали.

Тристана вспомнила рассуждение месье Тюртеля о неполноценной любви родителей. Не это ли он имел в виду?

Впервые она попыталась представить, какова была бы жизнь матери, не встреть она отца. И вдруг поняла, что Нора выстроила себя как личность вокруг своей изначальной ущербности. Чудесный случай свел ее с человеком, который нашел в ней нечто прекрасное. Его любовь в течение сорока лет закрывала этот вакуум. Заменяла ей содержание. И Нора забыла о зияющей внутри пустоте, а теперь оказалась с ней один на один и не понимала, как с этим справиться.

Тристана знала: если умрет Селестен, она будет жестоко страдать, но не станет гнать прочь мысли о нем. Наоборот, она будет непрерывно с ним разговаривать. Смерть не конец любви.

Несколько дней спустя Тристана собралась с духом и позвонила матери. Она призналась, что после смерти Козетты постоянно разговаривает с ней.

– Попытайся поговорить с папой.

– Слишком больно.

– Ты же все равно страдаешь.

– Позволь мне страдать, как я хочу.

Назавтра Тристане позвонила Бобетт:

– Нора покончила с собой. Включила газ, соседи забеспокоились из-за запаха, скорая нашла ее мертвой сегодня утром. Ей удалось самоубийство, которое сорвалось у меня.

Тристана была так потрясена, что не могла плакать. Ей казалось, будто ее колотят дубиной по голове.

Когда она оправилась от первого шока, почтальон принес ей письмо от матери:

Дорогая Тристана,

когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых.

Это ты предложила мне выход: поскольку ты охотнее общаешься с мертвыми, чем с живыми, я знаю, что мне остается делать.

До скорого, Мама

Нежная подпись была еще одной гнусностью.

“Это ты предложила мне выход”… Как мать дошла до того, чтобы так неистово желать ей зла?

Она расплакалась, но это были слезы гнева. Она позвонила Летиции сообщить, что случилось, но не упомянула о полученном письме.

– Черт, как была, так и осталась занозой в заднице, – ответила Летиция.

– Похороны я возьму на себя, – сказала Тристана, поскольку ни у сестры, ни у тетки не было на это средств.

Она же связалась с нотариусом.

Наследство оказалось в долгах. Но тут, по крайней мере, не было злого умысла со стороны матери.

Чтобы вступить в права наследства, пришлось продать дом, где случилась трагедия. Тристана опасалась, что никто покупать не захочет: развалюха в глуши, ветхая, неуютная, к тому же окруженная мрачной аурой самоубийства.

Позвонила старая дама и сообщила, что дом ей нравится. Тристана затаила дыхание. Заключили сделку.

Старуха объяснила свои мотивы:

– Моя семья меня ненавидит. Дети никогда не станут ездить сюда меня навещать и оставят меня в покое.

Тристана подумала, что, вероятно, ее мать сказала то же самое бывшему владельцу этого проклятого места.

* * *

Прошел год. Жизнь Тристаны постепенно превратилась в ад. То, что она поначалу считала горем, проявилось в полной мере как всепожирающее чувство вины. Она никому не говорила о письме матери. Однажды, когда Летиция была у нее в Париже проездом, она не выдержала и показала ей материнское послание.