Усадив ее в салон, кадет захлопывает дверцу и отступает от машины. Прежде чем шофер заводит мотор, император приближается к автомобилю. Сырой прохладный утренний воздух холодит щеки. Император колеблется; она вспоминает, что на ней его шинель, и начинает снимать ее.

— Оставьте, — говорит он.

Она плотно закутывается в пальто.

— Вам есть куда ехать?

— К двоюродному брату.

Она не видела брата пять лет, с тех пор как поступила на работу во дворец. Он ее единственный родственник. Ему придется принять ее — а что еще ему останется?

Небо на горизонте уже окрасилось в персиковый цвет. Однако рассвет не дарит ей надежды ни на этот день, ни на грядущий. Она знает, что больше не увидит детей и малыши будут думать, будто она бросила их, как и все остальные слуги. Она смотрит в смущенное лицо императора и понимает: он не передумает. В конце концов, это решение не его, а супруги. Может, он еще и правит распадающейся империей, но в этой миссии он всего лишь посланец.

Он торопливо сует руку в правый карман френча и склоняется к ней, сжимая какой-то большой предмет.

— Возьмите, — говорит он, опуская руку в карман шинели, наброшенной ей на плечи.

Она не видит, чтo он кладет туда, только чувствует, как тяжелеет карман и что-то металлическое и громоздкое прижимается к ее бедру. Император отступает, и шофер заводит двигатель. Автомобиль, подпрыгивая на гравийной дорожке, направляется к восточным воротам. Она оглядывается. В конце аллеи перед своим широко раскинувшимся желтым дворцом стоит император. Он не машет ей. Он не отводит взгляд. Она смотрит на него, пока дворец не исчезает из виду, и только тогда сует руку в карман и узнает, чтo он ей подарил.

В 16:07 по североамериканскому восточному времени на адреса Миллеров приходит электронное письмо, сообщающее, что Хелен Ауэрбах умерла.

Эшли, старшая из трех внуков Хелен, разрывается, отвозя детей в школу и на внеклассные занятия — девятилетнего сына на футбол, одиннадцатилетнюю дочь на балет. Ее бесит, что их хобби настолько предсказуемы: мальчику спорт, девочке танцы. Почему Тайлер не может плясать, а Лидия — пинать мячик? Когда она задает этот вопрос, оба отпрыска смотрят на нее так, словно им за нее стыдно, как будто у нее горчица на кончике носа. В перерывах между поездками в школу, на стадион, в танцевальную студию, в химчистку за костюмами Райана, в приют для животных, где она работает волонтером, в продуктовый магазин Эшли один или два раза в день перекусывает в машине. Так что горчица на носу не исключается.

За несколько минут до получения письма Эшли мечтает, как развезет детей по их раздражающе предсказуемым кружкам, Райан уедет на работу в Манхэттен, а у нее выдастся спокойный час, когда дом будет принадлежать только ей; ужин она купит на фермерском рынке и выложит упакованные в фольгу блюда на кухонный стол, а семье скажет, что сама их приготовила. Она нальет себе бокал вина и наполнит ванну. Эшли никогда не нуждалась в одиночестве, напротив, даже боялась его. И никогда не была паникершей. Но с недавнего времени ванна или прогулка стали необходимой отдушиной посреди вечной необходимости притворяться, будто все отлично. Во время таких мирных передышек она расслабляется и убеждает себя, что пока рано волноваться по поводу судьбы мужа.

С заднего сиденья джипа раздается визг дочери, и, подняв глаза, Эшли замечает, как кулак сына разжимается, отпуская прядь волос Лидии. Потом звучит новый визг, на этот раз Тайлера, и вслед за ним крик:

— Мама! Лидия меня толкнула!

Эшли никогда бы в этом не призналась, но ее неизменно восхищает умение Тайлера спровоцировать потасовку и при этом всякий раз выставить себя жертвой. Это у него от отца. Эшли думает, что в жизни ему такое качество пригодится, но потом вспоминает, в каком положении оказался ее муж.

— Тайлер, отстань от сестры! — прикрикивает она на сына, встречая его обиженный взгляд в зеркале заднего вида, однако тут же чувствует вину. Она не имеет привычки кричать, по крайней мере на детей. Эшли начинает извиняться, но тут телефон бренчит, оповещая о входящем сообщении. Она опускает глаза на панель у рычага передач, где в подставке для стаканов стоит ее мобильник, и, прищурившись, читает тему письма на экране, давно покрытом сетью трещин, как паутиной.

«Хелен умерла».

Не может быть. Эшли берет в руки телефон. Ошибки нет — она все прочитала правильно.

— Мама! — Голос Тайлера нетерпеливо разносится по салону. Эшли отрывает взгляд от телефона и видит, как джип плавно движется к седану, ждущему у светофора. Она бьет по тормозам, но бампер джипа с грохотом врезается в стоящий впереди автомобиль.

За несколько минут до того, как Дебора Миллер — не Дебби, не Деб и не Дебра, ее имя состоит из трех слогов: Де-бо-ра — узнает о смерти матери, ее кожу протыкают десятки иголок. Честер, иглотерапевт, недавно ставший ее любовником, размашистым жестом, от которого по всему телу Деборы бегут мурашки, вынимает каждую иголку. Она ждет, когда он овладеет ею на столе, пристроившись сзади, но врач весь сеанс ведет себя удручающе профессионально, так что женщина начинает сомневаться, не померещился ли ей их роман.