Наконец загорается зеленый, Тед машет рукой и переходит улицу. Джейк остается на тротуаре, позволяя Теду удалиться и пытаясь выбросить из головы растревоженные мысли. Реальность сломала ему весь кайф.

Только он ступает на зебру, как жужжит мобильный.

«Хелен умерла».

Джейк застывает посередине дороги, перечитывая два слова, которые пламенеют на экране. Что за странное сочетание изогнутых линий и кружочков? Что значит «Хелен умерла»? Он разговаривал с ней на прошлой неделе. Она звонила ему из магазина хозтоваров и интересовалась, есть ли разница между обычными батарейками и «энерджайзерами». Бабушка часто обращалась к нему с вопросами, которые следовало задать продавцу, или официанту, или библиотекарше, — но она предпочитала спрашивать Джейка.

Раздается один сердитый автомобильный гудок, затем другой. Джейк поворачивается к рядам машин — водители жестами торопят его. Кто-то кричит:

— Уйди с дороги, болван!

Стискивая в руках телефон, Джейк бежит к парковке; в голове туман, в мозгу беспрерывно крутятся два слова: Хелен умерла?

Письма родственникам разослала Бек, тридцатипятилетняя младшая внучка Хелен. Не Ребекка, не Бекки и не Бекка (хотя бабушке позволялось так ее называть), но короткое, четкое Бек, которое отвечает ее характеру. Она единственная из Миллеров еще живет в Филадельфии, ближе всех к Хелен. По крайней мере, они жили с Хелен душа в душу до позавчерашнего дня, когда внучка приехала к бабушке на Эджхилл-роуд и нашла входную дверь приоткрытой. Снова ожидался снегопад, и Бек хотела убедиться, что у Хелен заполнен холодильник. Она сразу поняла: что-то случилось. Хелен стояла посреди скромной гостиной и что-то громко декламировала по-немецки. Бабушка никогда не говорила по-немецки: после эмиграции в Америку она отказалась от этого языка.

Встревоженная Бек поставила пакет с продуктами на кофейный столик и на цыпочках подошла к бабушке, которая пустым взглядом смотрела в камин. Когда Бек подростком жила в этом доме, Хелен всегда во время снегопада разводила огонь, и они вместе устраивались на диване, смотрели «Она написала убийство» и подбрасывали в камин поленья. Через несколько лет, когда Бек уехала в колледж, в дымоходе образовалась трещина, и он оказался безнадежно поврежден, а потому камин не разжигали несколько десятилетий.

Бек прикоснулась к плечу Хелен и удивилась его хрупкости.

— Бабушка, что с тобой?

Хелен никак не отреагировала и продолжала бормотать что-то по-немецки. Бек стала вслушиваться, пытаясь разобрать знакомые слова, но услышала только грубые модуляции и одно повторяющееся сочетание: броше, броше, броше — со слегка картавым «р».

Хелен всегда мыслила чрезвычайно здраво, могла перечислить все места на Дунае, где купалась в детстве, и каждый спектакль Венской оперы, куда водил ее отец. Судебные дела, над которыми работала Бек, бабушка помнила лучше, чем внучка, и хранила в памяти подробности рейвов, которые Бек посещала, учась в старшей школе, тогда как внучка и не подозревала, что когда-то рассказывала о них Хелен. До того дня Хелен не проявляла ни малейших признаков сенильности.

— Хелен, — громче позвала ее Бек.

Миллеры редко называли ее бабушкой, так же как никогда не называли Дебору мамой. И в обоих случаях это представлялось весьма уместным: Хелен была больше, чем бабушкой, Дебора — меньше, чем матерью.

Хелен обратила рассеянный взгляд на Бек, выбившиеся из кос седые пряди повисли вдоль дряхлого лица. Обычно даже дома, в отсутствие гостей, Хелен всегда красила щеки яркими румянами, использовала помаду цвета фуксии и носила широкие брюки и блузы. Но в тот день она была без макияжа, в розовом банном халате и плюшевых тапочках.

— Это ты. — Хелен подошла к Бек так близко, что внучка почувствовала ее старческое дыхание. — Ты забрала ее. Броше.

— Успокойся, — прошептала Бек. — Все хорошо. Я принесла еду.

— Что ты с ней сделала? — спросила Хелен со своим едва уловимым акцентом.

— Она там. — Бек указала на пакет, стоящий на кофейном столике.

Хелен схватила его и высыпала продукты на пол.

— Перестань! — Бек наклонилась и подобрала сэндвичи.

— Ее здесь нет. Куда ты спрятала ее?

— Хелен, пожалуйста, присядь. Я принесу тебе воды. — Она попыталась отвести бабушку к дивану, но пожилая женщина воспротивилась с удивительной силой, а Бек боялась ей навредить.

— Diebin! [1] — закричала Хелен. — Ты воровка!

— Хелен, ты меня пугаешь.

— Убирайся.

— Ты сходишь с ума. — Бек упала на старый диван, просевший под ее весом; металлические пружины впились в бедра.

— Почему это? Потому что не желаю видеть воровку в своем доме? Моя родная плоть и кровь крадет мои вещи.

— Да что я у тебя украла? Я принесла сэндвичи из ржаного хлеба с ливерной колбасой. Разве воры угощают тех, кого обчистили?

Хелен сложила руки на груди.

— Ты еще в школе была обманщицей. — Она окинула Бек шершавым взглядом. — И все эти татуировки, как у уголовницы.

Бек посмотрела на выцветшую хохлатую овсянку на правом предплечье, пирамиду на левом, слово «цель» печатными буквами на внутренней стороне запястья. Хелен всегда интересовалась ее татушками, спрашивала, чем так важен для нее стеклянный колокол, что она вытатуировала его на щиколотке. Хотя по еврейским праздникам Хелен ходила в синагогу и каждый шаббат зажигала свечи, она не разделяла враждебного отношения к тату, свойственного большинству европейских евреев ее возраста.