Я не стал уточнять, что, насколько мне известно, дело обстоит совсем не так и, если где-то и водятся девушки, жаждущие моего общества, они тщательно от меня скрываются, потому что я их ни разу не встречал.

В конце концов нам удалось отделаться от словоохотливой синьоры Марты Моничелли (она успела сообщить нам свое полное имя, добавив, что, по ее сведениям, режиссер-однофамилец не приходится ей родственником). Поблагодарив ее и откланявшись, мы поспешили в супермаркет.

Он оказался красивым и современным. В те времена я любил подобные заведения, где можно сразу приобрести все необходимое. Мы быстро решили проблему с чистой одеждой, взяли по несколько синих и белых рубашек, а также футболки, носки и трусы. Чистые брюки мне не требовались, но папа настоял, чтобы я выбрал себе новые джинсы.

Выйдя из отдела одежды, мы направились в те, где продавались товары для дома, электроника, книги (там мы взяли путеводитель по Марселю и его окрестностям) и, наконец, еда. Ярче всего мне запомнился сырный прилавок, источавший запахи на грани между ароматом и вонью. Пишу эти строки, и слюна течет рекой. Названия на ровно расположенных карточках-этикетках звучали как слова из детской песенки или список участников футбольной команды: конте, реблошон, камамбер, бри, рокфор, шевр, бофор, сен-нектер, канталь, канкуайот, броччо…

— Что-то я проголодался.

— Я тоже, — отозвался папа. — Думаю, эти сыры вкуснее того желтого пластилина, который был в наших бутербродах.

— К чему ты клонишь?

— Инстинкт нашептывает: «Возьмите сыра трех-четырех сортов, хлеб и бутылку хорошего красного вина, идите в какой-нибудь парк и там все это съешьте». Но…

— Что «но»?

— Нам ведь двое суток не спать. Если поужинаем сейчас, ночью опять разыграется аппетит и дотянуть до утра будет тяжело. Лучше разработаем другую стратегию.

То, как отец разговаривал, удивляло меня все сильнее. Перемены коснулись не только его лексикона (слов «инстинкт», «стратегия» я отродясь не слыхивал из его уст), но и ритма речи, и даже интонаций.

Возможно, я просто впервые обратил внимание на то, что он сказал и как он это сказал, и потому почувствовал себя первооткрывателем.

— Который час?

Папа взглянул на уличные часы:

— Почти семь вечера. Пойдем в гостиницу, примем душ, почитаем, заглянем в путеводитель. Затем наденем новые рубашки и отправимся искать ресторан получше, чем тот, где мы ужинали вчера. Что скажешь?

Я кивнул и зашагал дальше.

— Антонио…

— Что?

— Держи. — Отец протянул мне блистер с таблетками от Гасто, которые должны были помогать мне не спать. — Думаю, настало время выпить лекарство. Дальше принимай по таблетке через каждые восемь часов. Пусть упаковка будет у тебя.

Вернувшись в номер, мы улеглись на кровати и взяли книги. Папа читал путеводитель по Марселю, я — Сэлинджера.

Еще у меня с собой было «Имя розы». Книга вышла тремя годами ранее, ее читали и нахваливали все, и по этой причине, а также из уважения к моему внутреннему герою, молодому интеллигенту-нонконформисту, я откладывал ее чтение.

До недавних пор мама тоже относилась к этой книге с предубеждением. Пока «Имя розы» было у всех на устах, она и слышать о нем не желала. Когда же шумиха улеглась и книга вышла в мягкой обложке, мама купила ее, прочла и оценила весьма высоко, хотя я ожидал, что она разнесет ее в пух и прах. Чувствуя, что теперь я тоже вправе прочесть «Имя розы», перед самым выходом из дома я положил эту книгу в свой чемодан.

Но я еще не брался за нее, потому что не мог оторваться от историй о Фрэнни, Зуи и остальных членах семейства Глассов. Пробегая глазами по репликам умничающих персонажей, я со смущением и гордостью узнавал в них себя. Они были личностями незрелыми и в то же время вдумчивыми, и это восхищало меня до глубины души.

В их словах я слышал себя и узнавал признаки того, что ранее принимал за свой неповторимый стиль мышления, а подчас во время чтения у меня возникало впечатление, будто я наблюдаю за самим собой. Персонажи обладали моими же недостатками — ну или тем, что мне нравилось считать недостатками, — но эти качества были представлены в таком свете, что я не мог ими не восторгаться. Я подчеркивал и переписывал отрывки текста и фрагменты диалогов, тем самым присваивая их.

Например, в мой блокнот перекочевали фразы: «у меня почти не остается времени на собственные мысли», «нескольким угнетающе глубокомысленным студентам» и «ум — это моя хроническая болезнь». Или вот такая: «Симор уже начал… понимать… что образование, как его ни назови, будет сладко, а может, и еще сладостнее, если его начинать не с погони за знаниями, а с погони… за незнанием» [1] .

— Так странно, — вдруг произнес папа, отрывая взгляд от путеводителя.

— Ты о чем?

— О том, что я и не помню, когда в последний раз в моем распоряжении были целых два дня ничегонеделанья. Никаких тебе обязательств, никаких «надо» и «должен».

Я повернулся к нему.

— Знаешь, наблюдая за вами, взрослыми, я часто думаю, что вы угодили в ловушку вещей и дел, которые вам безразличны. Как это происходит? Когда это происходит?

Отец подтянулся и сел, опершись на спинку кровати. Загнул уголок страницы, на которой остановился, и закрыл путеводитель.