— Трудно сказать. Это не мгновенное изменение, процесс тянется изо дня в день, будто оползень. Лишь спустя годы человек начинает что-то замечать. Он нагружает себя лишним имуществом, обязательствами, отношениями и так далее, с каждым днем все больше запутываясь в невидимой паутине.

Я тоже сел в кровати, в точности повторив папино движение. Положил раскрытую книгу на матрас белой обложкой вверх.

— Если человек все осознает, почему он не пытается как-то вырваться из паутины?

— В этом и ловушка. Он прекрасно понимает, что тратит кучу времени на бесполезные дела, но остановиться не может. Ты слышал про Кавафиса?

— Нет, а кто это?

— Греческий поэт, который много лет прожил в Александрии. У него есть стихотворение как раз в тему. Называется: «По мере сил» [2] . — Отец помолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать этот разговор. Затем спросил: — Прочесть тебе?

— Да, — отозвался я чуть смущенно.

Отец потер подбородок, будто пытаясь сосредоточиться и вспомнить текст, но я видел, что он тоже стесняется. Шутка ли — читать стихи своему почти восемнадцатилетнему сыну, с которым ты толком не знаком. Наш диалог заходил на неизведанную территорию. Папа откашлялся и продекламировал:

Отец умолк. Мы долго сидели, не говоря ни слова.

— Очень красиво, — вымолвил я наконец. — А повторить можешь? Я запишу стихотворение себе в блокнот. — Мой голос прозвучал так вежливо, что я сам себе удивился.

Папа снова продекламировал произведение Кавафиса, и я аккуратно записал его на одной из правых страниц своего недавно начатого блокнота.

Нынче этот поэт в моде, его цитируют по поводу и без. Но тогда эти пронзительные строки еще не были заезженными и воспринимались чрезвычайно ярко. Они до сих пор там, в том старом блокноте, датированы началом июня восемьдесят третьего — границей между до и после.

— А в Марселе есть на что посмотреть. Это и вправду не лучший город для туристов, как заметила наша землячка синьора Марта, но, по крайней мере, завтра нам скучать не придется, — сменил тему отец.

— А теперь пошли ужинать.

— Точно, — кивнул он и ловко вскочил с постели.

Портье в отеле порекомендовал нам ресторан, расположенный прямо напротив Старого порта. Он сказал, что рестораном владеет его кузен и что он сейчас же позвонит ему, забронирует столик и попросит, чтобы нас обслужили по высшему разряду. Там нас угостят настоящими блюдами традиционной марсельской кухни — в частности, мы непременно должны отведать оладьи из нутовой муки, тосты с тапенадом и, разумеется, буйабес.

Дорога до Chez Papa [3] (так назывался ресторан) пролегала вблизи Ла-Канебьер. Со вчерашнего вечера этот район ничуть не изменился, но враждебным уже не выглядел, а лица его обитателей не казались нам грозными. Возможно, причина заключалась в том, что еще не стемнело и у нас была не только четкая цель, но и подробное описание маршрута. В любом случае, мы не чувствовали себя в опасности и не боялись заблудиться.

Место, где мы вчера наблюдали погоню и арест, сегодня было безлюдным. Я опустил глаза и водил взглядом по мостовой и трамвайным путям, выискивая пятна крови или другие следы произошедшего, но так ничего и не увидел.

По пути я размышлял о том, что, похоже, за целую жизнь ни разу не разговаривал с отцом по-настоящему. Нет, конечно, мы с ним разговаривали, но, если не считать отрезка моего детства, который предшествовал разводу родителей, я всегда ощущал, что мы общаемся через силу, отчужденно, а то и со взаимным снисхождением. В папином поведении я замечал лишь попытки соответствовать стереотипу того, каким должен быть отец.

Когда мы проводили время вместе, он стремился казаться естественным, но у него ничего не получалось. «Будь естественным» — совет парадоксальный и невыполнимый, даже если человеку его дают не окружающие, а он сам.

Полагаю, всякому, кто спросил бы отца, какие у него отношения с единственным сыном, он ответил бы, что с годами между нами воздвиглась глухая стена неприязни. Откуда она взялась и что с ней делать, он не понимал.

Так продолжалось на протяжении многих лет, но я осознал это лишь во время прогулки по Ла-Канебьер к ресторану Chez Papa.

Месье Доминик, кузен нашего портье, встретил нас у входа и проводил за столик у окна, накрытый красно-белой клетчатой скатертью. Оттуда открывался вид на Старый порт, два главных мола и перпендикулярные им деревянные причалы меньшего размера, к которым были пришвартованы сотни различных судов и суденышек. Казалось, мы попали в настоящий лес из такелажа и мачт, сквозь которые просачивались тысячи лучей закатного солнца. В двадцать минут девятого оно скрылось за далекой линией горизонта.