Отец пожал плечами:

— Сам не знаю. Как-то к слову не приходилось.

— Сколько тебе было лет?

— Двадцать один.

— А маме?

— Восемнадцать.

— И с тех пор вы были вместе, пока… э-э, пока не разошлись?

На лице отца появилось странное выражение, губы тронула грустная улыбка.

— Нет. Через три года мы расстались.

Однажды после школы (дело происходило спустя пару лет после развода родителей) мне, как обычно, не хотелось садиться за уроки. Поэтому я решил приготовить бутерброд с тем, что найду в холодильнике, и устроить себе перерыв.

Строго говоря, в данной ситуации слово «перерыв» звучит неуместно. Перерыв устраивают, когда какая-то работа уже частично выполнена, а я еще даже не брался за учебники. Впрочем, должен сказать, языковые тонкости никогда не оказывали на меня большого влияния. Я и сейчас периодически устраиваю себе перерывы в работе задолго до того, как начинаю ее выполнять.

Свет в кухне не горел. Я включил его и обнаружил, что за столом, подперев голову руками и поставив локти на столешницу, сидит мама. На ней было пальто, сумка лежала рядом на полу. Похоже, мама уже собралась уходить, но вдруг ее что-то остановило, и она застыла в полумраке кухни, таком привычном и внезапно ставшем таким пугающим, в позе, в которой я никогда ее не видел, и с выражением глаз, которого я тоже никогда у нее не видел.

Глядя на маму, я забеспокоился. Мои ноги подкосились.

Мама медленно подняла голову и несколько секунд смотрела на меня, будто не узнавая. Затем вздрогнула и произнесла:

— Иди ко мне, сынок.

Я подошел, и она взяла меня за руку.

— Прости меня, прости меня, сыночек мой.

— Ты о чем, мама?

— Иногда мне кажется, что я никудышная мать, что я плохая мать. Прости меня.

Мне хотелось ответить: «Что за глупости! Вовсе ты не плохая мать! Ты не виновата в том, что папа ушел. Я в этом тоже не виноват. Ни ты, ни я в этом не виноваты. И вообще, нам и без него прекрасно живется».

Но я не сумел произнести эти слова вслух, как и во многих других случаях, когда должен был что-то сказать и не мог этого сделать. Мама заплакала, я тоже заплакал, стыдясь своей внезапно нахлынувшей немоты, молча обнял маму, ощутил кожей мягкую ворсистую поверхность ее красного пальто и вдохнул запах ее кожи, гладкой и сухой, точно старинный кристалл талька.

Мама встряхнулась, подняла руку и кончиками пальцев вытерла слезы с моего лица, а потом попросила, чтобы я не волновался, потому что у любого человека бывают минуты отчаяния.

Бывают и проходят, добавила она.

После чего встала, погладила меня, поцеловала в лоб, сказала, что опаздывает, и ушла.

Слушая воспоминания отца о временах их с мамой студенчества, я улавливал в его поведении некую двойственность. Он то испытывал явное облегчение и даже был счастлив, что у него наконец появилась возможность вести со мной этот откровенный разговор, то смущался и замыкался в себе. Я чувствовал, что он колеблется.

Когда, рассказав, что спустя три года после помолвки они с мамой расстались, отец в очередной раз погрузился в молчание, я с нажимом произнес:

— Мне хотелось бы услышать эту историю целиком.

Он взял салфетку и тщательно протер очки, которые были идеально чистыми.

— Мы обручились спустя несколько месяцев после происшествия у фонтана и прожили вместе около двух с половиной лет. Мне было двадцать четыре года, меня только-только приняли на должность ординарного ассистента, когда… скажем так, мы с твоей мамой расстались.

— Ординарный ассистент? Что это за должность?

— Сейчас ее уже упразднили. Иерархия была такова: если после получения диплома научный руководитель предлагал выпускнику продолжать деятельность на кафедре, этот выпускник становился ассистентом-волонтером. То есть он выполнял ту или иную работу, но ничего за это не получал. Дальше ассистенты-волонтеры участвовали в конкурсе на должность ординарного ассистента. Тот, кто побеждал в этом конкурсе, официально становился сотрудником университета, ему назначали оклад и давали преподавательскую нагрузку. Следующей ступенью иерархии была должность ординарного профессора.

— Именно в этой должности сейчас находитесь вы с мамой.

— Ну да.

— Стать ординарным ассистентом в двадцать четыре года было нормой для тех лет?

— Такое случалось не очень часто, но особой сенсации в этом не было.

— Когда ты стал профессором?

— В двадцать восемь.

— А это было нормой?

— Вообще-то нет. Как правило, звание профессора дают не раньше тридцати пяти — сорока лет.

— А почему вы с мамой решили расстаться — ну, в те времена, когда оба были еще студентами?