В это мгновение она с болью осознала: с Тюре она проживает все это в последний раз. Последний ребенок. Она мать четверых детей, этого вполне достаточно, даже более чем, но все же… когда ты понимаешь, что выбора у тебя больше нет, с тобой что-то происходит. Дети никогда не дадут забыть, что ты стареешь. Тюре семь, Тесс семнадцать. Все, что испытывает Тюре, в ее материнской жизни уже не повторится, а все, что испытывает дочь, в ее материнской жизни происходит впервые. «Маленькие дети – маленькие проблемы, большие дети – большие проблемы», – сказала сослуживица, когда родилась Тесс. Что неправда. Это ошибки становятся больше. Ее собственные ошибки.

Ханна уронила голову на стол. День был такой длинный, но это, к сожалению, не повод жаловаться, ведь она сама всегда говорила детям: «У нас в семье за отговорками не прячутся». Следовать собственным требованиям труднее всего. Прошло несколько часов с тех пор, как Тесс, хлопнув дверью, ушла, – ссора вспыхнула мгновенно, и Ханна знала: она сама во всем виновата. Она вернулась из больницы такая усталая, едва на ногах стояла, было больно дышать, и даже кожу саднило, так что сорваться ничего не стоило. Началось все с того, что у въезда в гараж она нашла кусок резиновой прокладки, похоже отвалившейся от машины. И, быть может, не придала бы этому большого значения, если бы не соседка, вредная сорока, которую вечно бесило, что Тед играет в хоккей в саду. Та подкатила к ней и донесла, что ее дети, видите ли, весь вечер «зажигали». Наверное, Ханна и это бы пропустила мимо ушей – Тобиас и Тед, естественно, все напрочь отрицали, но Тюре, достаточно взрослый, чтобы знать, что ябедничать нехорошо, был еще слишком мал, чтобы не купиться на шоколадку. Вытянув из него подробности – кто здесь был и зачем, узнав, что у Тесс завелся бойфренд и что они оставались в доме одни, пока братья играли в саду, – Ханна взлетела по лестнице, ослепленная злостью и страхом, что ее предали.

Длинный день длинным днем, но если кроме тебя в семье растет еще трое детей, то главная несправедливость состоит в том, что от тебя всякий раз чего-то ждут. Тесс всегда была умница, на нее можно было положиться, и за нее Ханне уж точно не стоило беспокоиться. Тесс приучила родителей к такому положению вещей и была за это наказана. Ханна ворвалась в ее комнату с самым ужасным из всех родительских упреков:

– От тебя я такого не ожидала!

А ведь могла бы сказать только то, что в будущем постарается снизить планку ожиданий. В глубине души Ханна знала это, но у нее случилось одно из тех помутнений, которое иногда находит почти на всех родителей, – когда начинаешь кричать и не можешь остановиться. Досада на детей – это всегда досада на самих себя, и ни у одной другой реакции нет настолько длинного тормозного пути. Поэтому, отчитывая дочь, Ханна оказалась совершенно не готова к отпору.

– Ты даже не спросила, что произошло! – крикнула дочь. И сразу пожалела: она совсем не то хотела сказать. Не «что произошло», а «что я чувствую».

Уж кто-кто, а Ханна могла бы понять. Все свои представления о настоящей любви дочь вынесла из дома.

– Мне и не нужно ничего спрашивать! Ты осталась присматривать за братьями, а вместо этого притащила домой парня! Да еще из БЬОРНСТАДА! Ты хоть знаешь, что сегодня произошло? В больнице была драка, вас могли… – крикнула мама в ответ, но дочь парировала:

– ЕСЛИ БЫ ТЕД И ТОББЕ ПРИВЕЛИ ДОМОЙ ДЕВЧОНОК, ТЫ БЫ ТОЛЬКО РАДОВАЛАСЬ, А НА МЕНЯ ОРЕШЬ? РЕШИЛА, ЧТО Я ТВОЯ СОБСТВЕННОСТЬ?

Потом Ханна свалит все на усталость – мол, так-то бы она сразу включила заднюю и извинилась, но на самом-то деле ею двигала гордыня. Мамы и дочки умеют ранить друг друга совершенно особенным образом – вероятно, потому, что матери так часто ставят в вину дочерям свое собственное чувство вины, – и в конце концов ссорятся из-за прегрешений, которых никто не совершал.

– Тобиас и Тед не могут забеременеть! – отрезала Ханна. То, что случилось дальше, матери обычно складывают в особую копилку, и потом годами просыпаются по ночам и клянут себя за сказанное.

Самое сильное оружие ребенка – не крик, а молчание, и многие годы, до тех пор, пока он не осознает этого сам, у родителей есть перед ним некоторое преимущество.

– Ты ждешь от меня только этого? – прошептала Тесс.

Потом прошла мимо матери и спустилась по лестнице, а Ханна, привыкшая, что за эту девочку можно не беспокоиться, услышала, как хлопнула входная дверь, и поначалу никак не отреагировала. Не поняла, что случилось. Только дверь больше не открылась, Тесс не вернулась, а когда Ханна спустилась к гаражу, той уже и след простыл.

И теперь Ханна сидела на кухне одна со своим раскаянием. Йонни еще не пришел, Тед и Тюре носа сунуть на кухню не смели, поэтому в конце концов это сделал Тобиас. Ну конечно. Ребенок, за которого Ханна всегда больше всего волновалась, от которого меньше всего ждала.

– Ты позвонила папе, рассказала, что Тесс ушла из дома?

– Нет, нет, ты в своем уме?! – промямлила Ханна, не отрывая головы от стола. – Если она у Бубу, он поедет к ним, и…

Ханна замолчала, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость, но Тобиас и так все понял. Они долго молчали, а потом он, вздохнув, сказал:

– Этот Бубу – он нормальный, мам. Он добрый. Он души в ней не чает.

– Да не в этом дело… – начала оправдываться Ханна, но слова застряли у нее в горле, когда она поняла, что говорит, как собственная мать.

Тобиас не сел за стол, он лишь коснулся ее плеча кончиками пальцев и сказал:

– Как отец говорит о хоккеистах? Про поводок?

Ханна прикусила щеку и пробормотала:

– «Не надо бояться отпустить лучших, потому что, если держать их насильно, они просто перегрызут поводок и уйдут навсегда…»