Всю дорогу они так непринужденно болтали, что Мая даже не задумалась о том, как легко ему удалось ее разговорить. Невинные вопросы сыпались один за другим, и Мая не заметила, как выложила о себе все, не узнав ничего о своем собеседнике.

Когда она снова собралась в туалет и потянулась за футляром с гитарой, старик предложил свою помощь:

– Я мог бы ее посторожить.

Мая смущенно улыбнулась: она не боится, что гитару кто-нибудь украдет, просто инструмент ей так дорог, что не хочется с ним расставаться. Но все же не стала спорить и оставила футляр на месте, но едва она ушла, старик сразу открыл его и заглянул внутрь. К подкладке была приклеена скотчем фотография девочки вместе с младшим братом, мамой и папой. Снимок был недавний, тем более поношенной и застиранной казалась папина зеленая толстовка с медведем на груди. «После всего, что пришлось пережить этой семье, они все равно носят одежду с эмблемой хоккейного клуба», – подумал старик и захлопнул футляр. Он потянулся за портфелем и записал слова девочки в небольшом блокноте: «Папа ни разу в жизни не нарушил ни одного правила». За последние годы Мая изменилась, она стала выше и сильнее, сделала новую прическу. Старик сначала ее не узнал, несмотря на то что с большим трудом, благодаря старым связям и взаимным услугам, разузнал, на каком поезде она едет. Последние фотографии Маи, которые он нашел, были сделаны накануне ее шестнадцатилетия, с этого моменты его поиски были затруднены. После изнасилования Мая выкладывать фотографии перестала.

Старик знал: дочь за такие методы упрекнула бы его в некорректности. А может, даже в неэтичности. Однако он всю жизнь посвятил журналистике и давно понял, что, если расследуешь скандал, надо найти хорошую историю, иначе читатели утратят интерес задолго до того, как ты дойдешь до сути дела, а хорошая история – это как годовой отчет: умрешь со скуки, если не знаешь, с чего начать. Старик всегда пытался научить этому дочь, отношения у них были сложными и не всегда гладкими, но все же он был уверен, что хорошо поработал, научив ее ремеслу, иначе в прошлом году она бы не переехала в Хед и не стала бы главным редактором местной газеты.

Недавно, когда дочь позвонила ему и, рассказав о фактах, которые раскопала в связи с расследованием о хоккейном клубе, попросила о помощи, старик поинтересовался, почему она не использует собственных репортеров. «Понимаешь, папочка, все не так просто, у меня есть репортеры, дети которых учатся в Бьорнстаде, в той же школе, что и дети тех, которые могут оказаться в тюрьме, если мы опубликуем материалы расследования. Так что не всякий решится об этом писать».

Папочка, конечно же, понимал, поэтому и сидел сейчас в поезде. Ради дочери и ради себя. Он пропьянствовал все ее детство, и тем не менее она выбрала ту же профессию, что и он. Дочь никогда не просила его о помощи. Не стоит недооценивать папу, который ищет прощения: он способен на все что угодно.

Стопка бумаг у него на коленях была годовыми отчетами «Бьорнстад-Хоккея» за последние десять лет. Чутье дочь не подвело: всё существование клуба базировалось на финансовых махинациях. Их невозможно было проворачивать втайне от правления, спонсоров и политиков. Все они приложили много усилий, чтобы замести следы, это не укрылось от старика, и большинство журналистов не знало бы, с чего начать поиски. «Тебе нет равных по части раскопок, папа, ты просто крот», – сказала дочь по телефону, и старик услышал, что она улыбается. И начал копать. За годовыми отчетами стояли контракты, передачи прав, документы, кусочек за кусочком складывался пазл насквозь коррумпированного хоккейного клуба. Многим из замешанных в этом деле хватило ума не ставить на документах свою подпись, но одно из имен повторялось с завидной частотой: на всех бумагах внизу от руки было написано «Петер Андерсон».

Старик записал у себя в блокноте: «На Мае зеленая шапка с медведем. Немного великовата».

Маттео не помнил, откуда узнал о смерти хозяйки бара. Он не разговаривал ни с одной живой душой. Наверное, прочитал в интернете, когда включили электричество, а может, услышал разговор пожилой пары на втором этаже, когда, съежившись от холода, лежал на полу в их подвале наутро после бури. Ему снилась сестра, и когда он проснулся, на мгновение с его сердцем случилось то же, что с окоченевшими руками, которые подносишь к огню. Поначалу онемевшие, их начинает слегка покалывать и, наконец, пронзает дикая боль. Временная анестезия, которую давали холод и сон, отпускает, и, как только тело снова чувствует себя в безопасности, начинается настоящий ад. На дне корзины, стоявшей рядом со шкафом с ружьями, Маттео нашел небольшую бутылку самогона, забытую хозяином после охоты, а может, припрятанную от жены. Зажмурившись, мальчик сделал несколько глотков – голова стала горячей, а сердце снова холодным.

Он вылез наружу через подвальное окошко и прокрался к себе в дом. Там было пусто. Родители с сестрой до сих пор не вернулись в Бьорнстад – наверное, мама останавливалась возле каждой церкви по дороге домой. Сестра часто ругалась с мамой из-за Бога, а Маттео – никогда. Как и сестра, он особо в него не верил, но не хотел расстраивать маму, она очень переживала.

– Ты единственный добрый человек на земле, – сказала сестра, потрепав его по волосам.

А она была единственным человеком, который с ним разговаривал. В школе с Маттео никто не общался, родители давно не говорили друг с другом, только с Богом. Сестра и сам Маттео были для них чудом – до этого у мамы случилось четыре выкидыша, она молила Бога хоть об одном здоровом ребенке и родила дочь. Несколько лет спустя появился Маттео. Мама так боялась их потерять, что даже радоваться не решалась. Небо показало ей свою безграничную власть, и она жила в постоянном страхе, что в любой момент оно заберет все обратно. Поэтому то и дело повторяла сыну:

– Ты должен вырасти божьим человеком, а не грешником! Божьим человеком на земле!

Маттео никогда не возражал, но однажды ночью, когда все спали, сестра сердито прошептала:

– Ты ведь понимаешь, что у мамы с головой не в порядке?

Маттео никогда не был так зол, но злился он, конечно, не на сестру. Больше всего он был зол на папу, который ничего не делал, чтобы помочь маме, только молчал. Ходил на работу, возвращался домой, ужинал, читал и ложился спать. В полном молчании.

– Я должна отсюда уехать, понимаешь? Я хочу жить, Маттео! – шептала сестра той ночью, когда покинула Бьорнстад.

Она обещала, что разбогатеет и вернется обратно, чтобы забрать Маттео. Он ждал. И вот она едет домой, но не для того, чтобы его забрать. Больше всего он злился на отца. Будь тот другим, все бы сложилось иначе. Будь он сильным мира сего, богачом, хоккеистом. Тогда он смог бы помочь сестре Маттео, люди поверили бы в нее, встали бы на ее сторону. И она была бы жива.