Возвращаясь, я спросил:

— Так я твой сын, мамочка?

— Но немного озорной, — подтвердила она.

Я рассказал ей об Эдипе.

— Выходит, ты вроде как Эдип? — спросила она.

— Вроде… Такие отношения называют эдиповым комплексом.

Это сильно насмешило ее.

— Вы даете клички отношениям, как котятам, — сказала она. — Вы боитесь, что проиграете, если не дадите имени?

Мы были хорошей парой: муж — жена, мать — сын, отец — дочь, королева — стражник, принц — наложница, — что бы ни видели те, кто смотрел на нас, я знал, что мы не вписываемся в шаблон, у нас так много разной информации о жизни, так много разных источников, что уместиться в один шаблон было невозможно. Когда она рассказывала мне о природе, Вселенной, животных и звездах, я слушал, как невежественный ребенок; когда я рассказывал ей о писателях и философах, уже она слушала, как невежественный ребенок. Ее не интересовала литература, но я заметил, что ей бывает интересна жизнь писателей и философов, об этом она внимательно слушала, словно смотрела документальный фильм о муравьях.

— Кьеркегор влюбился в девушку по имени Регина, сделал ей предложение, девушка приняла его. Но Кьеркегор в последний момент решил, что он слишком пессимистичен и религиозен для брака, и отказался от свадьбы. Регина умоляла его вернуться, горько плакала, но Кьеркегор остался непреклонен.

— А что потом?

— Регина была счастлива в браке с другим, а Кьеркегор всю жизнь был несчастен.

Она взглянула на меня и сказала:

— Какой же он дурак, этот парень.

Я громко расхохотался, даже мадам Нермин не решилась бы сказать такое о Кьеркегоре.

Мы много смеялись друг над другом. Я никогда не думал, что смогу так весело проводить время с кем-либо. Наши характеры, наклонности, образование и вкусы были совершенно разными, но наша близость — волшебно естественной.

Мы много разговаривали, но мадам Хаят никогда не говорила о себе, и я ничего не знал ни о ее прошлом, ни о ее планах на будущее, ни о ее нынешнем положении. А если я спрашивал, то пожимала плечами и меняла тему: «да тут нечего рассказывать». Она была похожа на загадочную галактику, вошедшую в мою жизнь, я мог видеть ее звезды, огни, искры и цвета, но не мог разгадать ее тайну. Я не мог сказать, был ли в ее прошлом какой-то секрет, который она решила никому не открывать, или ей просто надоело говорить о себе. В ее сияющем блеске была темная сторона, и я никогда не мог приблизиться к этой чувственной тьме, которая делала ее такой привлекательной.

Иногда я прибегал к хитрости, чтобы попытаться понять ее. Помнится, на лекции Каан-бей сказал: «Чтобы узнать человека, нужно узнать его мечты». Однажды, лежа в кровати, я спросил: «Какая твоя самая большая мечта?» Она начала хихикать, и когда она так смеялась, я видел бриллианты, рассыпающиеся на черном бархате, разбивающиеся друг о друга.

— Двигаться быстрее скорости света, — сказала она.

Меня почему-то обидело то, как она ответила на мой вопрос.

— Я серьезно спросил.

Она сидела на кровати, скрестив ноги, ее большая грудь слегка свисала вперед, и свет ночника золотил кончики каштановых волосков в паху, на ногах, на плечах.

— Я с детства мечтала двигаться быстрее света, — сказала она. — Представь, когда ты бежишь быстрее света, ты достигаешь места назначения, но тебя не видно. Ты уже есть, но для тех, кто там находится, тебя нет. Свет появляется позднее тебя и приносит твой образ. Все верят, что твой образ — это и есть ты, тогда как это всего лишь образ… Люди спрашивают твой образ о чем-то, а ты отвечаешь им, невидимый, отдельно от него… Как было бы весело, если бы мы двигались быстрее света: невидимые реальные люди и видимые нереальные.

Она приблизила свое лицо к моему.

— Можно ли представить мечту лучше, чем эта?

Я обнял ее, притянул к себе и сказал:

— Невозможно.

— Погода хорошая, — сказала она за завтраком одним солнечным утром, — пойдем в лес. Я что-нибудь приготовлю, мы там поедим.

У нее были такие внезапные желания. Внезапно у нее появилась идея, и она хотела сделать это прямо сейчас. Она верила, что может делать все, что захочет, и она это делала.

— На чем мы поедем? — спросил я.

— На машине.

— На какой?

— На моей.

— У тебя есть машина?

— Я как-то купила, но она стоит перед домом, потому что я не люблю водить… Ты же умеешь водить, да?

— Умею.

— Отлично, значит, ты поведешь.

В лесу было тихо. Мы оставили машину и, прогуливаясь, пошли между деревьев. Сухие листья шуршали под ногами. Сквозь краснеющие кроны просачивалось солнце, освещая нас кружевным светом, тепло которого ложилось на прохладные стволы деревьев. Свет и тень постоянно сменяли друг друга. Набредя на небольшую полянку, мы остановились, расстелили принесенное с собой одеяло и сели. Через некоторое время мадам Хаят легла на спину, сложив руки под головой, и закрыла глаза. Я смотрел на нее. Легкий ветерок шевелил листья, и свет танцевал в такт их движению, и ее тело словно колыхалось в этом ритме.

Мадам Хаят как будто снова забыла обо мне, я думал о ней, но не знал, о чем думает она. Я знал, что это навсегда скрыто от меня, и невозможность проникнуть в ее тайну беспокоила меня. С поднявшимся из какой-то неведомой глубины гневом я почувствовал, что не знать, о чем думает другой человек, — большая слабость.

Вдруг она улыбнулась и открыла глаза.

— Ты голоден? — спросила она.

— Немного.

Мадам Хаят приподнялась, опираясь на одну руку, придвинула к себе корзину с бутербродами и достала бумажные тарелки и стаканы. Мы ели молча. Не было ни звука, кроме тихого шелеста листьев на ветру.