Я был очарован магией ее тела, которую не мог полностью уловить, словно мне нужно было прикоснуться к ней, обнять ее, чтобы почувствовать собственное существование. Она меня волновала даже издалека. Я желал ее, но я не был в нее влюблен. На самом деле я раньше никогда не испытывал страсти или любви, и у меня не было возможности узнать, в чем состоит отличие. Полагая, что не люблю ее, я говорил себе, что не могу влюбиться в того, кто не любит литературу. И очень часто себе это повторял. Я еще не знал, что на вопрос: «Что значит любить?» — Айрис Мердок ответила так: «Найти того, без кого вы не сможете жить».

Иногда в моей голове происходило что-то очень странное, очень трудное для объяснения и понимания, мысль, не принявшая определенной формы, что-то среднее между эмоцией и мыслью. Если бы я не знал, что ответит мадам Хаят, я мог бы рассказать ей о своих чувствах, но я боялся услышать это от нее больше, чем от себя. Казалось, эти чувства не существуют и не будут существовать, если я не услышу о них, но как только услышу — они станут реальностью. Мне кажется, я не сказал ей многого из-за этого странного беспокойства.

Она невероятно вкусно готовила.

Мы не появлялись на телевидении одиннадцать дней. В университет я тоже не заглядывал. Когда мы не занимались любовью, мы либо смотрели документальные фильмы, либо бродили по улицам и ели в ресторанах, когда были голодны. Платила всегда она.

Ее отношения с деньгами были такими, о возможности которых я и не подозревал. Меня это нервировало, иногда даже злило. Однажды мы бродили по каким-то закоулкам и увидели светильник в витрине антикварного магазина. Это была старомодная лампа. Латунный шар был прикреплен к цепочке рядом с подставкой для лампы, и когда тянешь шар вверх, голова лампы наклоняется вперед. Она давала очень красивый, очень мягкий свет. Когда шар двигался, янтарный свет то затухал, то становился ярче, и вместе с ним плафон лампы то наклонялся, то поднимался.

Мадам Хаят тут же вошла в магазин. Я последовал за ней.

— Сколько стоит эта лампа? — спросила она.

— Семь тысяч лир, — ответил продавец.

— Ладно, беру, — сказала она, не торгуясь. — Заверните получше, пожалуйста, чтобы не разбилась по дороге.

Я удивился. На телевидении нам платили семьдесят лир в день, а мадам Хаят отдала за лампу стодневный заработок. Я взял плотно упакованный светильник. Мне такое поведение показалось безответственным из-за безденежья, от которого я страдал последнее время.

— Вы отдали за лампу столько, сколько заработаете за сто дней, — сказал я.

Я все еще обращался к ней на «вы», когда мы были вне дома.

— И на что же мне следует тратить деньги, которые я заработаю за сто дней? — спросила она.

— Я не знаю… Как по мне, это немного безответственно.

— Безответственно по отношению к кому?

— К себе…

— И какую же ответственность я несу перед собой?

— Обеспечивать себя.

— Это моя единственная обязанность?

— Первостепенная.

— Тебя так учили?

— Да.

— Ладно.

Она умолкла. Я не выдержал такого окончания дискуссии.

— Я не прав? — спросил я.

— Возможно, нет.

— Хорошо, а как по-вашему?

— Как отвечать перед собой?

— Да.

Рассмеявшись, она взглянула на меня.

— Может быть, моя ответственность перед собой состоит в том, чтобы делать себя счастливой. И это то, чем я сейчас занимаюсь, пока ты пытаешься все испортить…

— Какая-то лампа делает вас счастливой?

— Да. И очень.

— А если эти деньги понадобятся завтра?

— А что, если эти деньги мне завтра не понадобятся?

— Вы будете обеспечены.

— А что, если быть счастливой мне нравится больше, чем быть обеспеченной…

Я понимал, что в этом разговоре я играю роль унылого идиота, но не мог отступить:

— Вы можете пожалеть об этом завтра.

— Если бы я ее не купила, то пожалела бы сегодня.

Тут мы набрели на цветочный магазинчик. Она увидела мимозы и купила букет, словно между нами никогда не было этого разговора. Придя домой, она сразу сняла светильник рядом с диваном и заменила его на только что купленную лампу. Поставила желтые мимозы в вазу на столе. На улице пошел дождь, через открытое окно в комнату попадали капли, янтарный свет лампы отражался на мимозах, каплях и золотисто-рыжих волосах мадам Хаят. Глядя на огоньки, она радостно смеялась:

— Я чувствую себя Клеопатрой.

Я не понял.

— Что это значит?

Она подошла и поцеловала меня.

— Не знаю, Марк Антоний, — сказала она.

Я был дураком, и я был тем, кто сожалеет об этом, и тем, кто чувствует, что совершает глупость. Она ушла вглубь дома, радостно напевая. Этой песни я никогда раньше не слышал:

Мадам Хаят вернулась в коротком платье, которое не скрывало покачивающиеся округлые, пухлые бедра.