— Хорошо, — сказал я.

Я не совсем понял, что он имел в виду, говоря «сложный человек», но вспомнил слова Сылы: «Чтобы донести, не надо ничего, кроме желания донести». Все это казалось мне нереальным. Я жил среди этих событий, словно был приговорен выслушивать мучительную историю, которая не имела отношения к тому, что я чувствую.

Мадам Хаят танцевала в своем медовом платье, когда я в тот вечер вошел в зал. Она двигалась так гармонично, что ее тело сразу выделялось из толпы.

В перерыве я пошел в туалет за кулисами и на выходе увидел мадам Хаят и девушку, с которой часто сталкивался в зале. Они разговаривали. И разговор явно был напряженным.

Я взял чай в буфете и сел на один из пластиковых стульев. Женщина рядом вдруг обратилась ко мне:

— Почему ты всегда садишься сзади? Камера снимает больше первые ряды. Ты высокий, если будешь сидеть впереди, сможешь найти роль в сериале или что-нибудь вроде того.

Люди не устают меня поражать. Я не улавливал связи между высоким ростом и ролями в телесериалах.

— А вас когда-нибудь снимали в сериале? — спросил я.

— Однажды пригласили на сцену свадьбы, — гордо сказала она, — я играла гостью… Мы даже обменялись рукопожатием с исполнителем главной роли.

Я не знал, что на это ответить, поэтому сказал: «Очень мило». Когда прозвенел звонок, извещающий об окончании перерыва, я вернулся в зал. Мне хотелось, чтобы съемка закончилась как можно скорее и я остался наедине с мадам Хаят. Иногда при взгляде на нее передо мной появлялся образ Сылы — и безмолвно растворялся.

После того как съемка закончилась, мы вышли вместе.

— Давай поужинаем вон там, а потом пойдем домой, — сказала она.

Мы пошли в ресторан со статуэтками. Золушка, карлик, жираф, ангел — все они были на месте. Ждали нас. Я смотрел на мадам Хаят. Она сидела передо мной, сияя своими золотисто-рыжими волосами и насмешливой улыбкой, а я скучал по ней, влюбленный в морщинки в уголках ее глаз, которые становились отчетливее, когда она смеялась. Она была словно муза, всегда в приподнятом настроении. Я не мог понять, как ей все время удается быть такой счастливой, и иногда мне казалось, что она просто не осознает опасностей жизни и похожа на голую девушку, что плещется в озере, полном крокодилов. Я беспокоился о ней. Буквально несколько часов назад я осознал, что тоже не способен воспринять многие истины и испытываю своего рода эмоциональное невежество, но не могу создать счастья из своего неведения. И возможно, меня беспокоило ее счастье, а не мое невежество.

Когда нам принесли напитки, она подняла свой стакан, бодро сказала:

— Аbsit omen.

— Что это?

— Латынь… Пусть беды обходят нас стороной.

Она сказала это так, словно произносила заклинание, я не мог не рассмеяться. Она знала невообразимые вещи.

— Аbsit omen, — сказал я.

Я собирался спросить о женщине, с которой она разговаривала, но что-то меня остановило, и по непонятной причине я задал совсем другой вопрос:

— Как зовут того невысокого кларнетиста, который ходит среди публики?

— Хай.

— Нет такого имени.

Мадам Хаят рассмеялась, потирая глаза.

— Его зовут Хайрулла, но поскольку это имя слишком длинное для его роста, я соответственно его сократила. Все зовут его Хай.

Закуски были хороши.

— Почему ты всегда счастлива и весела? — спросил я ее.

Она слегка нахмурилась.

— Почему?

— Жизнь полна опасностей, а ты всегда весела и счастлива.

— Тебя раздражает, что я счастлива, Антоний?

Я замолчал и задумался: неужели меня тревожит ее счастье? Оно меня злит? Было ли то, что я считал нервозностью или беспокойством, на самом деле гневом? Честно говоря, да, иногда ее беспечность меня раздражала. Никому не нравится, когда кто-то настолько оптимистичен и счастлив, до равнодушия. Нам всем хотелось бы, чтобы другой человек немного волновался, чтобы наши тревоги и страхи тоже были оправданны, чтобы его переживания предоставили нам право сказать себе, что нас нельзя презирать за наши опасения. Тревога и страх перед будущим, которые я видел почти у всех вокруг, были теми самыми чувствами, которые нас разделяли — и были общими для нас. Беспечное безразличие мадам Хаят разрывало это товарищество, разрушало беспокойство, привычное нашему разуму, и оставляло пустоту, которую мы не знали, чем заполнить. Не каждый мог прикрыть эту бездну оптимизмом и безразличием, как мадам Хаят, и она не имела права ожидать этого от меня. Да, ее оптимистическое равнодушие вызывало во мне смущенную злость… Но это же меня и привлекало.

— Что случилось? — спросила она. — О чем задумался, Антоний?

— Да, это немного раздражает, — сказал я, — то, что тебе неведомы истины жизни.

В первый раз я увидел, как она злится.

— Вот оно что, — сказала она.

Наступило долгое молчание. Мадам Хаят перестала есть и начала говорить, медленно, с расстановкой:

— Я знакома с истинами жизни больше, чем ты думаешь. Мне знакома нищета, смерть, горе, отчаяние. Я знаю, что живу на планете, где хрупкий цветок способен сожрать насекомое, севшее на его лепестки. Я знаю, что люди мучают друг друга тысячи лет, насилуя и убивая. Я знаю истины жизни. Как и все остальные, я пью отравленный мед. Молча глотаю яд, наслаждаясь медом. Жалуйся сколько влезет, бойся сколько хочешь — этот мед ядовит, твои страхи и жалобы ничего с этим ядом не сделают. Они лишь мешают тебе наслаждаться сладостью. Я знаю истины жизни, просто мне плевать на них. Я не жалуясь глотаю яд, и меня не волнуют последствия. В конце все умрут, потому что я…