Утром я обнаружил богато сервированный завтрак.

— Я видела тебя с твоей девушкой, — сказала она за завтраком, не глядя на меня, протягивая вилку за ломтиком сыра.

В ту секунду я не до конца понимал, о чем она говорит, лишь почувствовал, что сказанное ею может изменить всю мою жизнь, и спросил:

— Какой девушкой?

— Да с той, что сидела рядом с тобой на съемках, с ней…

— Где видела?

— Ты проехал мимо меня.

Я проехал мимо нее с другой женщиной в ее машине. Первое, что я почувствовал, — стыд, больший, чем ужас. Мне было стыдно за свое эгоистичное корыстолюбие, я мог видеть, как получаю пощечину, но мой страх перед последствиями предательства прикрыл этот стыд.

— А, да, Сыла.

— Ее зовут Сыла?

— Да.

— Вы часто видитесь?

— Иногда… Она тоже изучает литературу.

— Должно быть, у вас много общего.

Я корчился, как животное со сломанной лапой, не зная, что делать, как сказать.

— Она хочет уехать отсюда, скоро отправится в Канаду, — выпалил я, чтобы показать, что это не постоянные отношения.

Ровным, безучастным голосом, который я уже слышал, мадам Хаят произнесла:

— Разве она не предлагала тебе ехать с ней?

— Не предлагала, но сказала, что здесь нет будущего, и спрашивала, зачем я здесь остаюсь… Но это был несерьезный разговор.

Мадам Хаят задумалась на мгновение, затем продолжила тем же голосом:

— Она права, у молодежи здесь нет великого будущего. Надумываешь уехать?

— Не знаю. Уехать не так-то просто, кроме того, у меня учеба. Да и потом без денег как я поеду?

— Деньги не вопрос. Решение есть. Поезжай с той девушкой. Там вы сможете построить лучшую жизнь для себя.

Она не сердилась, не требовала объяснений, она сделала самое ужасное, самое невыносимое — замкнулась и стала вести себя так, будто между нами не было никакой особой связи. Она выкинула меня из своей жизни. И сделала это спокойно, что было куда больнее, чем любой гнев.

— Я не знаю.

— По-моему, знаешь.

Я услышал, как ее голос надломился, это было похоже на обиду. Мы больше не говорили ни о чем другом. Я оделся. Уходя, оставил ключи от машины на столе. Мадам Хаят не произнесла ни слова.

Выходя из дома, я чувствовал себя одиноким, внутри зрела какая-то странная злость, будто это не я изменял, а кто-то изменил мне и бросил меня, когда я меньше всего этого ожидал. Я хотел вернуться, но знал, что по возвращении меня ждет улыбка, которую я ни за что не смогу выдержать. Я больше не мог до нее достучаться. Я потерял ее.

Осознание того, что я ничего о ней не знаю, внезапно усилило мое одиночество. Где она родилась, кто ее семья, родственники, через что она прошла. Она не ответила ни на один мой вопрос о себе, говорила: «В моей жизни нет ничего интересного» и меняла тему или дразнила меня, когда я пытался расспрашивать более настойчиво.

— Ты когда-нибудь была замужем? — спросил я однажды.

— Два или три раза, — рассмеялась она.

Я сказал, что люди не женятся два или три раза, они женятся дважды или трижды, но не два-три.

— Тогда пусть будет три, — сказала она.

Я даже не знал, была ли она когда-нибудь по-настоящему замужем. Однажды, покупая мясо, она сказала продавцу, что ее отец — мясник, и я удивился, когда она сказала цветочнику, что ее отец — флорист.

— Ты же говорила, что твой отец был мясником.

— Когда я такое сказала?

— Когда покупала мясо…

— О боже, я выдумала, — пожала она плечами.

Ее прошлое будто совсем ее не интересовало, она развлекалась с ним, как с куском пластилина, придавая любую форму, считая, что раз прошлое не интересует ее, то не должно интересовать и других. Единственное свидетельство ее прошлого, известное мне, — тот человек, которого я видел на телевидении. Это знание не дало мне ничего, разве что обострило мое одиночество. Почему она была с тем мужчиной? Будет ли она когда-нибудь снова с таким мужчиной после меня? Стала бы она слушать грубые речи такого человека и смеяться над его плоскими шутками? Будет ли он плохо с ней обращаться? Я хотел защитить ее от таких мужчин, но знал, что она рассмеется, скажи я ей об этом. «Я могу защитить себя, Антоний, — скажет она, — а ты позаботься о Риме».

Я был уверен, что больше никогда не увижу мадам Хаят. Тот факт, что она не пришла на две съемки подряд, укрепил эту уверенность. Я не знал, что мне делать. «Видишь ли, — сказала она мне однажды, — в центре каждой галактики есть черная дыра, вокруг этих черных дыр и формируются галактики, и в конце концов они пропадают в этих черных дырах». Затем мудрым голосом, который время от времени появлялся и удивлял меня, добавила: «Иногда мне кажется, что и у людей есть такая черная дыра. Однажды мы все заблудимся в наших собственных черных дырах». Тоска и горе, которые я почувствовал в ее словах, озадачили меня.