В те дни, когда боль сотрясала меня, может быть, не такими же словами, но бессвязными мыслями, составленными из похожих слов, я повторял себе, что скучаю не по мадам Хаят, а по своим отношениям с ней. Что, когда столь длительные отношения закончились, я думал, что тоскую по внезапно возникшей пустоте, что растерянность перед меняющимися условиями я воспринимаю как горе и что все это не настоящие чувства. Я уговаривал себя, что мадам Хаят на самом деле не тот человек, по которому можно скучать или сожалеть о ее отсутствии. Я был готов унизиться в собственных глазах, чтобы избавиться от боли. Я делал это бесчисленное количество раз.

Сегодня, спустя столько времени, я с теплотой, не пытаясь обмануть самого себя, вспоминаю ее улыбку, ее непоколебимый оптимизм, свойственный людям, живущим сиюминутными желаниями; ее безразличие и ласковый сарказм, ее презрение к смерти и жизни, великолепное мастерство в любовной науке и всполохи золотисто-рыжих волос. Я смирился с тем фактом, что она была самым необычным, самым впечатляющим человеком, которого я когда-либо встречал. Пока я был восхищен близостью с ней, я видел бессмысленность попыток сбежать от чувств, которые она порождала, попыток принизить их. Я знаю, что рассуждения, которыми я пытался решить, что правильно, а что нет, не способны совладать с эмоциями, чувствам наплевать на эти рассуждения. Развязав такую войну в самом себе, я потерпел сокрушительное поражение и причинил великое разрушение. И я сложил оружие и сдался самому себе. И заметил, что, когда я говорю о себе, я имею в виду свои чувства. Но дело не во мне, а в том, что я увидел. Перечитывая ее письмо снова и снова, я увидел то, о чем никогда раньше не догадывался. Она тоже пыталась сбежать от меня, и теперь я знаю, что ее загадочные исчезновения были отчаянной попыткой бегства. Может быть, она считала, что человек моего возраста не имеет права определять ее будущее. Ей, возможно, и не приходило в голову, что она причиняет мне боль, пытаясь меня избежать.

Когда мадам Хаят исчезла, я пару раз звонил Сыле, но у нее тоже были дела.

— Ты заполнил форму для канадского университета? — спросила она.

— Еще нет.

— Ну, дело твое, — сказала она.

Мадам Хаят появилась на третьих съемках, в платье медового цвета. Она танцевала в этом знакомом ореоле, подобном пылающему золоту. У меня закружилась голова от нахлынувшей радости.

Во время перерыва она подошла ко мне и сказала: «Не пропадай, сходим поужинать». У меня не укладывалось в голове, как ей удается быть настолько спокойной. Это спокойствие причиняло мне боль.

После съемок мы пошли ужинать среди статуэток. Мадам Хаят была весела. Мы вели себя так, будто ничего не произошло, но что-то произошло, и мы оба это знали.

Я упомянул о журнале Поэта и о том, что редактирую статьи для него. Я хотел привлечь ее внимание, заставить беспокоиться и не дать ей уйти от меня. Это была ошибка. Ее это встревожило сильнее, чем я мог представить, и ее реакция оказалась не той, которую я ожидал.

— Ты ввязался в опасное дело, Антоний, тебе лучше убраться отсюда как можно скорее. Езжай в Канаду с Сылой, она кажется хорошей девочкой. Здесь с тобой что-нибудь случится. И если ты попадешь в тюрьму, я этого не вынесу.

Я попытался успокоить ее:

— Все в порядке, мы не делаем ничего опасного.

— Поэтому тот мальчик бросился с балкона?

Я не нашел что ответить.

— Тебе пора уезжать, Антоний, поверь мне.

— Если я уеду, ты хоть будешь по мне скучать?

На мгновение мне показалось, что у нее дрожат губы.

— Я уже скучаю, — сказала она.

Затем она мягко шлепнула меня по руке.

— Давай, ешь, ничего еще не съел.

Мы пошли домой. Она надела короткую юбку и туфли на высоком каблуке. Все было как прежде. Мы занимались любовью, смотрели документальные фильмы, разговаривали. Все было так же, но что-то изменилось, и я не знал, что именно. Возможно, апатия на ее лице между улыбками, возможно, она встала с постели стремительнее, чем обычно, или она была не такая саркастичная, как раньше… Это были неуловимые изменения, но я чувствовал, что большие перемены складываются из мелких, которые поначалу трудно заметить. Мне на ум пришел образ корабля, который короткими галсами медленно покидает порт, отдав швартовы.

Пришли теплые дни. Деревья расцвели. Маленькие игривые облачка проплывали над городом. В воздухе ощущался прохладный запах моря. Но эта беззаботная радость не могла выйти за пределы стен на улицы, где царило холодное, угрюмое настроение. Люди не улыбались. В прошлом году в это время улица перед домом была полна смеха и гомона, теперь за день по ней проходило всего несколько человек, а официанты безнадежно ждали клиентов у дверей ресторанов.

Порядок в доме также был нарушен. Жильцы ругались на кухне, обвиняя друг друга в краже продуктов из холодильника. Кипяток для чая в самоваре уже не всегда был горячим. Один из жильцов нанес Гюльсюм несколько ножевых ранений, ее отвезли в больницу. Мы с Вышибалой пошли ее навестить, и она заплакала, увидев нас. Худощавый усатый официант с нижнего этажа перебрался в комнату Поэта.

Я встречался и с мадам Хаят, и с Сылой, но наши встречи уже не были такими частыми, как раньше. Обе вели себя так, будто медленно готовились к чему-то, о чем я не хотел думать. Сыла продолжала переписку со своим университетом в Канаде, отправила документы и ждала окончательного решения. Не приходила посмотреть на крестьян. Наши разговоры поблекли, мы уже не смеялись так много, как раньше. Она больше не спрашивала меня, заполнил ли я форму.

Однажды я зашел за ней в ее университет. Когда мы шли по улице, рядом с нами остановилась большая машина. Якуб открыл дверь и сказал: «Садитесь». Сыла сказала: «Спасибо, погода хорошая, мы прогуляемся пешком», но Якуб настоял. Он был так настойчив, что неловко было сказать «нет». Мы сели в машину. Сыла сидела сзади, а я спереди, чтобы не было тесно. Якуб и Сыла ехали бок о бок, а я рядом с водителем. Якуб был одет в сверкающий серый костюм с ярким галстуком желто-лилово-сиреневой расцветки, который он тут же ослабил. Из нагрудного кармана у него свисал зеленый носовой платок размером с капустный лист.

— Как дела, Сылочка? — Якуб не поздоровался со мной.

— Я в порядке, как ты?

— Превосходно, Сылочка. У нас есть работа на шоссе. Большая. Очень большая работа… Как поживает брат Муаммар? Он все там же работает?

— Да, — холодно сказала Сыла.

— Разве ты не сказала ему, чтобы он пришел ко мне, если ему что-нибудь понадобится? Ты дала ему мою карточку?

— Дала.

— Если понадобится наша помощь…

— Я же говорила, Якуб.

Воцарилась тишина.

— Погода такая чудесная, — сказал Якуб, — давай поужинаем где-нибудь у моря? Открылся новый ресторан…