Затем он указал на меня и сказал:

— Если хочешь, твой друг тоже может пойти.

При этих словах — «если хочешь, твой друг тоже может пойти», — Сыла и я посмотрели друг на друга. Мы рассмеялись одновременно. Чем больше мы пытались сдержать себя, тем сильнее нас разбирал смех. Просто наши нервы уже не выдерживали и все внезапно выплеснулось наружу.

Якуб разозлился.

— Чего тут смешного, — спросил он, — чего ты смеешься? Я сказал что-то смешное?

Сыла протянула руку и коснулась плеча водителя.

— Пожалуйста, останови здесь, Якуб, — произнесла она. Машина остановилась. — Хорошего дня, Якуб, — сказала она, выходя из машины. Машина уехала, а мы все еще не могли перестать смеяться.

— Это был сильный удар, — сказал я.

— Он это заслужил, — сказала Сыла.

Затем посмотрела на меня и спросила:

— Что там делают крестьяне?

— Они скучали по тебе.

— Пойдем посмотрим, — сказала она, — они все еще собираются на гулянье?

— Они совсем как ты, — сказала Сыла, входя в комнату, — они никуда не денутся.

Открывая балконную дверь, я сказал, что отправил форму. Я солгал, но, произнеся эту ложь, я действительно решил заполнить форму и отправить ее. Ложь и правда иногда могут очень быстро поменяться местами, и мне было тяжело за ними уследить.

— Правда?

— Правда…

— Я очень рада этому.

Обняв ее, я осознал, как сильно скучал по ней; иногда чувства человека скрыты от него самого. Мы можем их чувствовать, но не всегда осознаем, насколько они на самом деле глубоки, а потом поражаемся, внезапно провалившись в эти глубины. Чувства копятся и углубляются в разлуке, а при встрече и прикосновении распахивают свои двери и затягивают нас.

— Отправь документы как можно скорее, чтобы мы могли уехать сразу после экзаменов, — сказала Сыла, выкуривая сигарету.

Такой радостной я давно ее не видел.

— Хакан сказал, что у них в кампусе живут белки.

— Я займусь этим прямо сейчас, — сказал я.

Но как только я сказал это, я уже не был так уверен и пытался не дать сомнению отразиться в моем голосе. Несмотря на всю мою нерешительность, я знал, что в конце концов уеду. Было понятно, к чему все идет, а я не имел сил противостоять этому.

— Но как быть с деньгами? — спросил я.

— Я разговаривала с Хаканом, он одолжит нам небольшую сумму, отдадим позже. Представь, мы снова сможем заниматься только литературой, далеко-далеко от всей этой ерунды.

Это выглядело как очень заманчивая мечта.

Сыла схватила мою руку и сжала.

— Эти бедные крестьяне, должно быть, тоже куда-то стремились, но просто замерли на одном месте. Разве ты не хочешь просыпаться со мной по утрам? — промолвила она с кокетством, которого я никогда раньше не слышал в ее голосе. Я не знал, что она может так говорить, она не часто прибегала к подобной женственности.

— Закрой дверь на балкон, — сказала она, когда стало прохладно.

Сыла докурила сигарету, мы снова занялись любовью. «Не тешь себя надеждой, что быстро узнаешь меня», — прошептала она мне в ухо, после того как мы закончили.

Я проводил ее до дома. И сразу вернулся к себе — Мумтаз собирался принести статьи на правку, но в тот вечер так и не появился. Я пошел на кухню и выпил чашку чая. Пока я пил чай, вошел официант с тонкими усиками, посмотрел на меня и спросил:

— Ты кого-то ждешь?

— Нет, — ответил я, — почему ты спрашиваешь?

— Ты выглядишь так, словно кого-то ждешь…

— Как дела? — сказал я.

— Хорошо, — сказал он.

— Как это хорошо? По улицам никто не гуляет, в ресторанах пусто.

— Нам хватает.

У меня не было никакой внятной причины, но я хотел ударить его, сломать ему кости, разбить его лицо о стену. Я подумал, что, должно быть, схожу с ума, и выбежал из кухни.

На следующее утро Каан-бей читал лекцию. Я не мог хорошенько сосредоточиться, но имена, которые он назвал, на какое-то время привлекли мое внимание.

— Если бы Дэвид Лоуренс был не писателем, а единственным издателем в мире, мир никогда бы не прочитал Толстого, потому что Лоуренс не любил его и, более того, считал безнравственным. Если бы Толстой был единственным издателем, мир не прочитал бы Достоевского, потому что Толстой не любил его… Если бы Достоевский был единственным издателем, мир ничего бы не прочитал, потому что он не любил никого. Мы не смогли бы прочитать Пруста, если бы Андре Жид был единственным издателем, а Флобера — если бы единственным издателем был Генри Джеймс…