Мама наняла помощницу, договорилась с двумя цветочными магазинами и продает им цветы.

— Я зарабатываю немного денег, — сказала она. — Тебе нужны деньги?

— Нет, матушка, я тоже нашел подработку в свободное время, справляюсь.

— Ты ведь не забросил учебу?

— Нет, мама.

Не знаю почему, но после разговора с мамой я был глубоко обеспокоен. Я знал, что она грустит и тревожится, но ничего не мог поделать.

Мать с отцом были самой счастливой парой, которую я когда-либо видел, и казалось, что они разделяют забавный секрет, о котором больше никто не знает. Они всегда относились ко мне с большой любовью и участием, и отрицать это было бы неблагодарной ложью. Я всегда буду помнить, как они вдвоем смеялись на пирсе перед особняком летними вечерами. Я подходил к ним, и когда они меня замечали, наступало недолгое молчание, а потом они начинали разговаривать со мной. У меня всегда возникало одно и то же странное чувство, словно они вышли ко мне из комнаты, в которой находились вдвоем, и закрыли дверь, не впуская меня туда. Я не мог войти — это они приходили ко мне. Может быть, это было неправдой, но именно такое впечатление создавалось. Я сам себе казался посторонним, но не особо возражал, создав мир из книг, в который тоже не впускал никого, включая родителей. В этом балансе мы все чувствовали себя хорошо и счастливо, мы были прекрасной и мирной семьей. В счастливых семьях трудно много узнать о жизни, я это теперь понимаю, жизни человека учит несчастье.

Моросил дождь. Я пошел пешком, не зная, что делать. Я перестал встречаться со старыми друзьями, а новых друзей не приобрел.

Каникулы для одиноких — тяжкое бремя. Я усвоил это.

Я мечтал встретить мадам Хаят, вдруг она выйдет из-за угла… Я знал, что это невозможно, но все равно не мог не оглядываться с надеждой. Я искал на улицах женщину. Поступил бы я так, когда мы были богаты? Стал бы я бродить в одиночестве по улицам, мечтая встретить женщину, которую видел один раз? Безденежье за короткое время отняло у меня многое, и не только деньги. Я был похож на детеныша черепахи, с которого сняли панцирь, беспомощного, беззащитного, не способного сопротивляться. Я ощущал малейший ветерок, жару, холод, мягкость травы, шероховатость крошечных песчинок всем своим телом и каждым уголком сознания как большие перемены и по-разному дрожал при каждой перемене. Я и представить не мог, что мой толстый и теплый панцирь может так быстро отвалиться. Стыдно было видеть, как мало от меня осталось, стоило лишь забрать деньги.

Я решил пойти в букинистический пассаж. Там всегда было многолюдно. И я мог бы раствориться в толпе. В сумрачном коридоре, пахнущем камнем, пылью и старой бумагой, вопреки моим ожиданиям, было пусто. Кроме меня, по магазинам ходили три или четыре покупателя. Некоторые магазины были закрыты, витрины заклеены старыми газетами. Пассаж был похож на умирающего больного. Я спросил лавочника: «Что тут случилось?», а он, пожимая плечами, ответил: «Никто больше не приходит, все равно это место скоро снесут». Людям не до книг. Никогда бы не подумал, что такое может случиться. Книголюбы были всегда, но теперь даже они пропали.

Я зашел в один из магазинов. Продавец, пожилой мужчина, оторвал взгляд от книги, которую читал, посмотрел на меня и снова опустил голову, ничего не сказав. Рассматривая корешки книг, занимавших пространство до самого потолка, я увидел изображение в тонкой раме под потускневшим от времени стеклом. Это была копия фотографии Августа Зандера «Молодые крестьяне (по дороге на танцы)». На лицах деревенских жителей, в их темных одеждах отражалось волнение и предвкушение редкого удовольствия, подчеркнутое чрезвычайной торжественностью.

Я показал на фото пальцем и спросил: «Сколько?» Мне кажется, я чувствовал взволнованную щедрость человека, готового отдать все свое состояние за картину. Нетрудно догадаться, что «богатство» в моем кармане нельзя было назвать состоянием.

Мужчина задумчиво посмотрел на меня. Он смотрел, ничего не говоря. Я как будто видел в его глазах неторопливо текущее вспять время, годы, медленно складывающиеся в прошлое, и, возможно, места, где он нашел большую любовь или очень крепкую дружбу.

— Это твое, — сказал он.

Я удивился. Переспросил, даже не понимая, что веду себя грубо:

— Сколько?

Продавец повторил свои слова таким же тихим голосом:

— Это твое.

Он встал, снял фотографию, завернул ее в толстую коричневую оберточную бумагу и протянул мне. Я был очень удивлен, смущен и счастлив. Меня порадовало не столько само приобретение, сколько щедрость, которая совсем не была нарочитой и показной. Это было дружелюбие, которого я вовсе не ожидал.

Радостный, я вышел из лавки. Мое настроение изменялось так быстро, чувства легко порхали от одной крайности к другой. Я взял по дороге полбуханки хлеба с сыром и вернулся в свою комнату. Распаковал и поставил свой подарок на тумбочку, прислонив к стене. Комната внезапно преобразилась. Одна фотография изменила комнату. Теперь это был мой дом.

Я спустился на кухню, чтобы поесть. Там было полно народу. Все смотрели матч. Я давно не следил за играми, хотя люблю футбол. Как ни странно, я об этом забыл. Я налил себе чашку чая и присоединился к болельщикам за столом. Среди тех, кто смотрел матч, была Гюльсюм, которая, видимо, собиралась идти «на работу» в юбке с разрезом и ярким макияжем. Она с большим волнением наблюдала за игрой и в какой-то момент воскликнула:

— Фол! Однозначно фол!

Я удивленно посмотрел на Гюльсюм, но, кроме меня, никто не удивился, видно было, что к ее комментариям привыкли. Через некоторое время Гюльсюм сказала:

— Если они не заменят правого защитника, то продуют.

После того как она это произнесла, произошла замена защитника. Кто-то из сидевших за столом сказал:

— Гюльсюм, тебя надо поставить тренером.

— Уж я их так замотивирую, что эти голубчики будут у меня летать по полю.

Все засмеялись. Я склонился над столом и откусил от хлеба.

Я ушел к себе в комнату, не дожидаясь окончания игры. Вечером предстояли съемки. Я был рад снова увидеть мадам Хаят и думал о том, что скажу и как буду действовать, если мы снова пойдем с ней ужинать. Я заготовил подходящие фразочки. На этот раз я не собирался вести себя как глупый маленький ребенок.