Я отвернулся.

Взяв два чая и два тоста в буфете, я поставил их на пластиковый поднос и вернулся в зал. Девушка сидела так, как я ее оставил, как будто совсем не двигалась, даже не дышала. Взяв тост с чаем, она произнесла «мерси». Таким тоном, словно разговаривала с горничной.

— Ты студентка? — спросил я.

— Да.

— Что изучаешь?

Нехотя, словно не желая говорить, она промолвила:

— Литературу.

— Я тоже изучаю литературу, — взволнованно сказал я.

Она недоверчиво посмотрела на меня. Изящно откусила от тоста, задумчиво вглядываясь в мое лицо:

— Если бы у тебя был выбор, какие пятнадцать страниц из мировой литературы тебе хотелось бы написать?

Я понял, что это проверочный вопрос, как рисунок со шляпой в «Маленьком принце». Если я дам правильный ответ, мы будем друзьями, если нет — она потеряет ко мне интерес. Я пытался сообразить, какой ответ понравится девушке, но когда понял, что это невозможно, то решил высказать свое мнение без утайки:

— Главу «Проходит время» из романа «На маяк» [2] .

Я смотрел, как первоначальное потрясение на ее лице превращается в улыбку.

— Хороший выбор, — ответила она.

В этот момент в зал вернулись зрители, погасли лампы, зажглись прожекторы.

— Как тебя зовут? — тихо спросил я.

— Сыла, а тебя?

— Фазыл.

— Хорошо.

Мы повернулись к сцене. Я разглядел давешних женщин, которые теперь сидели за одним из столиков рядом со сценой.

После того как съемки закончились, мы с Сылой вышли вместе, не проронив ни слова.

— Куда ты теперь?

— Я сажусь на автобус вон там, но мы можем немного пройтись до следующей остановки.

По пути она поведала мне свою историю. Упоминание романа «На маяк» помогло мне завоевать ее доверие, и она решила не ставить меня в ряд с «этими», о которых говорила с нескрываемым отвращением.

— Однажды ночью полиция обыскала наш дом, — сказала она.

Ее отец был владельцем большого холдинга, они жили в коттедже, окруженном садом.

— Деревья были так прекрасны, — сказала Сыла.

«Эти» арестовали одного из младших партнеров в компании ее отца, владельца двух или трех процентов акций, за «заговор против правительства». Используя этого человека как предлог, они отняли весь бизнес ее отца.

— Такое возможно? — спросил я.

— Уже да, — ответила она.

Какое-то время мы шли молча.

— Они четыре часа обшаривали дом, а затем велели нам немедленно покинуть его. Разрешили взять только один чемодан. Нас выгнали из дома в полночь. На выходе также обыскали и чемодан, и наши с мамой сумочки. Забрали кредитные карты, хотя это не имело значения, ведь они арестовали все наши деньги в банке.

Сыла говорила тихо и спокойно, иногда делая длинные паузы. Ее неторопливая речь текла как медленная река, странным образом удерживая внимание слушателя отсутствием эмоций, разжигая волнение и интерес собеседника. Немалую роль играли ее красота и таинственный голос, неровный, шедший, казалось, из глубин, скрывающих все тайны мира, окрашенный неуловимым и необъяснимым ароматом интеллекта.

Она произносила слова с одинокой отрешенностью человека, уверенного, что в мире нет другого существа, которое отозвалось бы эхом на ее чувства.

— Мы вышли из дома в полночь с одним чемоданом. Отец пытался обратиться к полицейским, но они сказали: «Не тяните, иначе мы вас сейчас арестуем». Они не позволили ему позвонить адвокатам. У родителей даже телефоны конфисковали, мой почему-то оставили… Рядом с домом был небольшой парк, мы пошли туда.

Она надолго замолкла.

— Я никогда не забуду, как мы сидели в том парке. Под деревом, с чемоданом… Мы были богаты утром, даже в обед, а в полночь стали бездомными бедняками без копейки в кармане.

Сыла засмеялась:

— Как в сказке «Золушка»! В полночь наша жизнь превратилась в тыкву.

И снова стала серьезной.

— Мы не знали, куда идти и где переночевать. «Пойдем к одному из наших знакомых, переночуем там», — сказала мама. «Они побоятся пустить нас в дом, — ответил отец, — давайте не будем вынуждать людей отказывать нам». Мы знали, что он прав, ведь никто ему не помог, когда начались проблемы… Знаешь, богатые люди становятся трусами, их страхи растут соразмерно капиталу. Но человек осознает это, лишь когда все потеряет; пока ты богат, этот страх ощущается как что-то само собой разумеющееся. Трусы…