Мы подходим к узкому, короткому коридору. В конце него находится небольшая лестница, состоящая всего из нескольких ступенек, которая ведет к двери. Есть еще две двери, по одной с каждой стороны коридора.

— Комната вверх по ступенькам — моя. Ваша — слева.

— А что насчет той, что справа? — спрашиваю я.

— Там туалет, но я не люблю, когда кто-то ползает ночью по моим коридорам, поэтому в комнате есть ведро, если природа позовет.

Я останавливаюсь, из-за чего Энцо врезается в меня.

Он рычит, но я слишком ошеломлена, чтобы беспокоиться.

— Простите, мы не можем пользоваться туалетом?

— Ну, конечно, можете! — Сильвестр вскакивает, его громкий голос гремит, когда он хихикает надо мной. — Только не после девяти часов, — заканчивает он, как будто его слова хоть сколько-нибудь разумны.

Мой рот то открывается, то закрывается, но разочарование Энцо пересиливает мой шок. Он толкает меня вперед и выплевывает:

— Cammina — Иди.

Я оглядываюсь на него через плечо, удивленная тем, что ему нечего сказать о наших ограничениях. Но затем я снова осекаюсь, заметив его грозное выражение лица. Может, Энцо и не произносит слов, но его кипящий взгляд говорит обо всем. Он ничуть не больше меня рад тому, что его так строго ограничивают.

Сглотнув, я скреплю зубами, пока Сильвестр открывает дверь, входит, включает маленький бра, висящее над изголовьем кровати, и представляет нам комнату. Она пуста, за исключением шаткого круглого стола и двух стульев справа от нас, дерево обветшало и рассыпалось. Стены из серого камня, в левом углу стоит одна кровать, сдвинутая набок. Над ней, напротив бра, небольшое квадратное окно, из которого прекрасно видно ночное небо.

Сильвестр указывает на правый угол комнаты.

— Вон там ваше ведро. Можете опорожнить его утром, — инструктирует он, указывая на белое ведро, которое выглядит так, будто его использовали раньше, не вымыв как следует.

Мне требуется усилие, чтобы не надуть щеки. Я ни за что, блять, не воспользуюсь этим. Я скорее открою это окно, высуну свою задницу из него и позволю природе взять верх.

Мы с Энцо молчим, и застой в разговоре становится все более неловким. Ожидает ли он, что мы поблагодарим его за прекрасные условия проживания?

— Завтрак в семь утра. Вы можете спуститься тогда. После этого, я уверен, мы найдем, чем вас занять.

— Хорошо, — говорю я мягко.

— Вам двоим спокойной ночи.

С этими словами он поворачивается и ковыляет из комнаты, аккуратно закрывая за собой дверь.

В тот момент, когда я собираюсь открыть рот, любопытствуя, как он вообще узнает, что мы ходим в туалет, я слышу тихий щелчок.

Мои зубы щелкают, и мой и Энцо взгляды сталкиваются, оба полные удивления.

— Он...?

Энцо уже бежит к двери и поворачивает дверную ручку. Но она заедает.

— Он, блять, запер нас здесь, — плюется он, снова безуспешно дергая ручку. — Stronzo — Мудак.

Липкое чувство ползет по моему позвоночнику и обволакивает каждую косточку, пока меня не охватывает глубокое, коварное чувство.

— Почему это ощущение похоже на заточение? — спрашиваю я вслух, бормоча слова, крепко обхватывая себя руками.

— Потому что это, блять, так и есть, — рычит он, его акцент усиливается вместе с гневом. Он ударяет рукой по двери, прежде чем сесть на кровать.

Он сидит на краю кровати, поставив локти на колени и сцепив пальцы. Энцо смотрит на деревянную дверь, вероятно, решая, когда наступит лучший момент, чтобы выломать ее.

— Не делай ничего безумного, — говорю я ему. — Нам буквально больше некуда идти.

Он смотрит на меня своими пылающими глазами, но я снова отказываюсь рассыпаться под его огнем.

— Ты права, нам больше некуда идти. Но я не самый слабый из нас двоих.

Мои глаза выпучиваются.

— У тебя хватает наглости наказывать меня за мои преступления, и вот ты здесь, планируешь ограбить старика в его доме.

Мышцы на его челюсти пульсируют, и в ответ он только сверкает глазами.

— Очевидно, что ситуация действительно хреновая, но это твоя вина, что мы попали в этот шторм. Не наказывай всех остальных за свою гребаную ошибку, Энцо.

Он резко встает и направляется ко мне. Я ослеплена, отступаю назад, пока не оказываюсь прижатой к двери. Его ладони ударяются о дерево по обе стороны от моей головы, поглощая меня в бушующую бурю, такую же неистовую, как та, что привела нас сюда.

— Ты можешь украсть целую личность, но вырваться из комнаты — это слишком далеко для тебя, детка? Есть ли еще какие-нибудь непростительные моральные принципы, которыми ты хочешь поделиться, или это нормально только тогда, когда ты сама разрушаешь жизни?