Эта боль. Эта ярость, обретя она физическое воплощение способна обратить в загнивающие руины весь мир! Смыть недостойную оппозицию и пройтись по костям недругов!

От терявшейся на фоне остального недомогания резь в глазных яблоках спасло нежное прикосновение. Он вновь был в состоянии открыть слипающиеся до этого веки и встать прямо, не опираясь, практически падая, о парту.

Итачи прищурился, медленно, контролируя дыхание, степенно выдыхая через рот.

В ухо что-то неразборчиво прошептали, а когда он, кривясь, повернулся к Соре, та указала на собственные глаза, где блестел знакомый Мангёко Шаринган. Никаких слов более ему не было нужды говорить.

Визгливый, тонкий полувсхлип-полустон донёсся от маленькой Изуны. Она вцепилась ногтями в щёки до глубоких раздирающих отметин, однако они терялись, смешивались с обильно текущей из глаз кровью — те блестящими в заходящих лучах, проникающих в аудиторию, алыми слезами освобождали в физический мир пожираемую сердце хозяйки боль. Изуна с грохотом свалилась со скамьи под парту, потерянная, жаждущая прекращения мучений, она жмурилась, ловя ртом воздух огромными глотками, да не насыщаясь им. Итачи видел, что его ей не хватает и как бы не хотел помочь — это воспоминание, а не реальность. Была бы только возможность прорваться сквозь время, пространство, порвать само мироздание, то Итачи не сомневался не секунды.

Тем не менее, эти грёзы не застилали острого, залитого пеленой душевной боли взгляда, устремлённого на страдающую младшую сестру. Он как мазохист не смел отворачиваться, вздрагивал, стоило Изуне вскрикнуть, бессознательно дёргался к ней, но оставался на месте благодаря не по человечески железной хватки Соры.

Изуна, кривясь, не прекращая вытирать кровавые дорожки, выползла обратно за стол, открыла веки и сломлено вцепилась в взлохмаченные корни волос. Капли стекали с подбородка, окропляли раскрытые страницы дневника, поглощая собой чернила под тупой стук. Раз капля. Два капля. Только встав чуть ближе Итачи подтвердил свою догадку: глаза сестры остекленели, помутнели. Она ослепла.

Даже когда его потянули за руку Итачи не сдвинулся с места. Он неожиданно прорвал сопротивление, высвободился из хватки, однако на этот раз не дрогнул от наплывших на него чужеродных чувств. Виски неприятно прострелило. Итачи слегка поморщился, качнул головой, мысленно убеждаясь в своих предположениях.

Учиха, как в замедленной съемке наблюдал ожесточение мягких прежде черт своей младшей сестры, если чуть сосредоточиться, он улавливает прозрачную нить её мыслей.

Мелькнула размазанная картинка: руины одного из заброшенных убежищ их клана, дрожащий, весь в грязи и синяках Саске и сам Итачи, сгорбившийся, слепой, с текущей изо рта струйкой крови, даёт брату щелбан и падает замертво, поднимая собой облако пыли. Начинается громыхающая гроза…

Из воронки вдруг формируется знакомый Итачи силуэт мужчины в оранжевой маске, как нечто заставляет воспоминание схлопнуться.

Итачи, как оглушенная рыба, от внезапности раскрывает рот, сухой кашель вырывается наружу из горящих лёгких. Он непреднамеренно склоняется вперёд, едва не задевая качнувшийся труп сестры. Сквозь вату в ушах прорывается звон цепей, перекликающий неловкое, возмущенное бормотание Соры.

Придя в себя после сенсорного шока Итачи грубо стискивает ворот мягкой блузки — ещё одно отличие проекции от оригинала, сестра бы не надела подобную одежду — тянет на себя, чтобы в следующий миг с силой толкнуть. Глухой стук тела о блестящие полы зала разносится над ними, отскакивая от колонн и фресок нависающим гулом.

Сора шипит, смотрит на стертую кожу ладоней и неуверенно поднимает голову.

— Я понимаю вашу чрезмерно резкую реакцию, — медленно произносит она мелодичным голосом, грациозной музыкой льющейся в чужие уши — Сама виновата, что заранее не объяснила.

— Ты спешишь.

Под давлением, исходящем от Итачи, Сора поджала губы, отвернулась, глядя на струящаяся до бедренной кости, поблескивающие от жира волосы своего оригинала.

— Прошу, не отпускайте моей руки во время процесса восприятия воспоминаний, иначе оно поглотит…

Прервалась, замолкла. Заметя, что ожидаемого эффекта сказанное не оказало на Итачи, Сора неуклюже поднялась на ноги, отряхнула невидимую пыль с брюк чересчур нервными движениями и без смущения, стыда, серьезно, проникновенно взглянула в реннеган Учиха, не выражающий ничего, помимо безразличия к ней.

— Имейте совесть и не рушьте оставшиеся надежды Изуны-сан. Она бы не выдержала вашей кончины.

— … — теперь пришлось Итачи отворачиваться, незаметно хмуриться — Изуна обладала способностью предвиденья. За каждое следовала непереносимая для шарингана нагрузка…

— И слепота, — закончила за него Сора, вновь присела рядом, переплела ладони — Повторюсь: следуйте единственному правилу, Итачи-сан. Не. Вырывайте. Руку.

Без лишних слов они окунулись в последующее воспоминание.

***

То же замыленное пространство со сменившимися декорациями. Вместо старой учебной аудитории — мрачная, навеивающая дрожь пещера с гладкими стенами и повешенными на них канделябрами, где танцевали яркие огоньки, отбрасывая монстроподобные тени на единственную старую кушетку. Маленькая Изуна сидела на ней, закрытая тонким одеялом по пояс, стучала указательным пальцем по бедру, напевая незамысловатую мелодию, будто вовсе позабыв, совершенно не чувствуя тугого бинта, обмотавшего голову вокруг глаз.