Сзади раздался голос отделенного, который в первом же бою стал командиром взвода, их младший лейтенант погиб в полдень, перед тем как все заволок туман. Мина разорвалась в шаге от него, командира взвода разнесло на клочки в полном смысле этого слова. Взводный на корточках перебегал от одного солдата к другому, предупреждал, что противник снова готовится к атаке, пусть никто не помышляет об отходе, никто не смеет оставлять свое место, получен приказ, и их долг стоять до последнего. Младший лейтенант говорил что-то еще о новых противотанковых пушках, которые должны вот-вот прибыть. От батареи, которая поддерживала их, осталась только одна пушка. Слова командира взвода показались Тынупярту бредом, он не любил младшего лейтенанта, год проучившегося в университете на филологическом, комсомольца, который не скрывал своей антипатии к Эдуарду. И политрук приполз. Увидев ползущего в снежном месиве политрука, Эдуард в сердцах отметил про себя, что у этого "пастора" нового времени душа все еще в теле. Тынупярт ненавидел Рийсмана, книжника, с девчоночьими глазами, который в учебном лагере на Урале назначил его, как человека со средним образованием, ротным книгоношей. Литературу он получал из библиотеки при дивизионном клубе, заведовал ею какой-то очкастый офицерик, который был так же помешан на книгах, как и Рийсман. Обязанность книгоноши избавляла его, Тынупярта, от многих неприятных занятий, у него оставалось больше свободного времени, и все равно эта обязанность была ему не по душе. Он не желал быть подручным политрука. Ему казалось, что Рийсман решил обратить его в свою веру, среди солдат слово Эдуарда Тынупярта имело вес. С ним считались больше, чем с каким-нибудь офицериком, раза два он загонял на политчасе в угол и самого Рийсмана. Думал, что ему не доверяют и на фронт не пошлют, но его, как ни странно, перед отправкой части с Урала не отлучили от товарищей. Теперь, в больнице, спустя четверть века, он узнал от Андреаса, почему это произошло. Рийсмана он вообще не переносил. Рийсман казался ему таким же ребячливым фанатиком, как и командир роты, - ребячливыми фанатиками он называл коммунистов, которые, по его мнению, видят мир не таким, какой он есть, а таким, каким они смеют представлять его по "Краткому курсу". Постепенно солдаты стали уважать Рийсмана, хотя и называли его по-прежнему "книжником". А он, Эдуард Тынупярт, все еще смотрел на Рийсмана косо, политработники воплощали в его глазах силу, которая, внушая стадный образ мышления, становилась самым большим врагом развитой личности. Когда Эдуард Тынупярт, в той туманной мгле, вжимаясь как можно плотнее в землю, чтобы не задели осколки беспрерывно падавших мин, увидел худощавую фигуру Рийсмана, он ощутил вдруг страшную злобу против него. Это из-за таких, как Рийсман, он вынужден лежать тут, рийсманы летом сорокового года продали эстонский народ; по мнению рийсманов, высшее счастье для человека - это если он позволит раздавить себя гусеницами танка. Неожиданно мелькнула мысль, что этому "книжнику" лучше бы держаться позади, может еще получить пулю от кого-нибудь из своих. Хотя бы и от него, Тынупярта, если уж от других толка нет, если политрук склонил всех на свою сторону. И тут же испугался этой мысли, нет, убийцей он не станет. Ночью, когда, полузамерший, будто мышь в норе, он ежился от холода в своем выдолбленном гнезде, возник план послать всех к черту и начать ползти к немцам. По крайней мере, в тепле оказаться. Вначале обязательно надо ползти, хотя бы до тех пор, пока кто-нибудь из своих заметит. И потом тоже нужно быть очень осторожным, немцы могут принять его за разведчика и не долго думая взять на мушку. Он, правда, знает немецкий, но поможет ли это, когда попадет к ним в руки. Надо будет издали уже крикнуть, что он сдается, что переходит к ним, что он не хочет воевать против них. До этого Эдуард Тынупярт переходить к немцам не собирался. Мысль о сдаче в плен пришла неожиданно. Когда-то на Урале он, правда, сболтнул, но тогда он вообще не верил, что эстонские части пошлют на фронт. В Коломне, где им выдали оружие, он уже не посмел бы вылезть с подобными шуточками, уже никому не доверял, комсомольцы и партийцы расплодились как грибы после дождя, язык следовало держать за зубами. Теперь же ему было совсем не до шуток и пустобрехства, и если не дошло до дела, то лишь из боязни, что очень уж велик риск. Немцы не знают, кто идет, пока доберешься до них, запросто можешь получить пулю в живот, немцы все время короткими очередями прошивают темноту. То и дело строчит у них пулемет, в первую же ночь на передовой он заметил это. Его повергла в уныние мысль, что перейти не так уж просто, все зависит от случайности, которая его ожидает. Начавшиеся с утра немецкие атаки не оставляли ему времени на размышления, бой диктовал поведение, и он стрелял, когда этого требовали голоса командира взвода и отделенного, съеживался в своем укрытии, когда слышал вой приближающихся мин. Лишь после того, как они оставили высоту, Эдуард Ты-нупярт подумал, что он мог бы остаться в своем гнезде и сдаться в плен. Кто бы там в неразберихе боя заметил его поднятые вверх руки?

* Имеются в виду революционные события 1940 года.

Теперь, когда град мин поредел, Эдуард Тынупярт ждал появления из тумана танков и следом немецких пехотинцев. Но этого не случилось. Вскоре он понял, что немцы направили главный удар левее - оттуда доносился грохот моторов, там строчили яростнее пулеметы, и автоматы. Он словно почувствовал облегчение, встал на корточки и полез во внутренний карман за табаком. Промокший и замерзший валенок жал ногу, валенки ему достались маловатые. С обувью вообще была беда, ботинки тоже жали, на его ногу никак не удавалось подобрать подходящей обуви. "Нужно потребовать другие валенки. Потребую у Рийсмана!
– именно такие вертелись в голове мысли, - Рийсман должен дать". Глупости все это, сказал он самому себе. Дальше все внимание сосредоточилось на том, что он потерял кресало, что на донышке кармана есть еще махорка и что есть газетная бумага, но прикурить самокрутку придется у соседей. Вставать ему не хотелось, недавно обрушившиеся мины, казалось, пригвоздили его к земле.

Подробности того, что произошло потом, он всякий раз вспоминал по-разному. То ему казалось, что он слышал крики на эстонском языке "Сдавайтесь", то, наоборот, немецкие приказы "Hande hoch", иногда представлялось, что ни эстонских, ни немецких возгласов не было, что это среди своих вдруг из уст в уста пошел слух, что они окружены и сопротивление бесполезно.

Ясно помнит Рийсмана, тот нервно мечется, временами исчезает в тумане и тут же появляется снова, кричит бойцам, чтобы не сбивались в кучу, чтобы возвращались на свои места, что вовсе они не окружены, что наступление противника ослабло. И тут же Рийсман устремляется к солдату, который бросил винтовку и поднял руки. Политрук пригибает его руки вниз и начинает размахивать пистолетом. Неожиданно политрук оказывается рядом с ним, Тынупяртом, и он тоже поднялся, теперь в руках политрука автомат, Рийсман стреляет, в кого и куда, этого он, Эдуард, точно не знает, вокруг по-прежнему густая белесая мгла, которая все скрывает, искажает. Рийсман что-то говорит ему, голос у Рийсмана возбужденный, Рийсман убеждает его, Рийсман словно бы ищет у него поддержки, он бьет Рийсмана прикладом. Рийсман падает, автомат отлетает далеко в сторону и скользит под бугорок. И тут он видит большие девчоночьи глаза Рийсмана так ясно, будто при свете солнца, хотя Рийсман лежит поодаль от него и туман еще не рассеялся. Потом Эдуард Тынупярт не мог сказать себе, видел ли он глаза Рийсмана на самом деле, или это ему только показалось.

Наутро он действительно встретился с глазами политрука. Пленных затолкали в какой-то сарай, в щели между досками задувал ветер. Большинство сидело на полу, кое-кто стоял, прислонившись к стене. И Рийсман стоял и смотрел на него, он чувствовал себя неуютно под взглядом политрука. Эдуард Тынупярт знал, что Рийсман не может шевельнуть правой рукой, двигались только пальцы, от удара приклада плечо у политрука распухло.

Издали доносился грохот боя, до передовой отсюда было километров десять или пятнадцать, по крайней мере так предполагали. С позиции их увели ночью, до них туг уже были другие пленные, и эстонцы и русские, а также смуглолицые-,казахи или узбеки. В эту ночь он ненадолго уснул, они жались друг к другу, чтобы теплее было. Воспаленные глаза Рийсмана говорили о том, что он так и не ложился, хотя ему и освободили место. Курить не разрешали, но внимания на запрет не обращали. Ребята свернули цигарку и Рийсману, обыскать их не успели, проверили только, чтобы ни у кого не было оружия. Махорка в уголках карманов еще оставалась. Сидели мрачные, от холода и голода - есть им до сих пор не давали. Больше всего тревожило неведенье, а также неясное чувство вины. Он, Эдуард Тынупярт, правда, утверждал, что им бояться нечего, разговоры о жестоком обращении с военнопленными - это байки политруков, к тому же немцы относятся к эстонцам лучше, чем к русским. Но ни у кого настроение от этого особо не поднялось.

Взгляд Рийсмана начал раздражать его, раздражение это вынуждало говорить.

– Немцы прорвут оборону сегодня и, самое позднее, завтра войдут в город. Жалко ребят, сколько их останется в живых к вечеру.

– Вот молотят, - вздохнул кто-то дребезжащим басом.

И тут раздался голос Рийсмана:

– Свою судьбу я знаю, что будет с вами, могу предположить. Легкой судьбы не ждите. И ты, Тынупярт, тоже. Одно имейте в виду все - немцы войну не выиграют. Не давайте обмануть себя.

Он вскочил и хотел броситься на Рийсмана, но ему

не дали это сделать. Политрук не отвел от него взгляда.

Вскоре его и еще с десяток других увели. Вернулись, четверо, шестерых, и среди них Рийсмана, больше они не видели.

– Если бы я не выбил из его рук автомат, не знаю, как бы уже тогда все обернулось, - оправдывал он свой поступок.
– Рийсман оголтелый фанатик. Все фанатики оголтелые. Или мы должны были дать убить себя? Во имя чего?

Ему не возражали. Вскоре он понял, что его стали бояться.

На следующее утро они под вооруженным до зубов конвоем шагали к железнодорожной станции, кто-то сказал, что Рийсману было предложено обратиться к солдатам Эстонского корпуса с призывом прекратить сопротивление и сдаваться в плен, за это ему была обещана жизнь. Рийсман отказался. Его уговаривали, били, но он остался тверд. Вечером расстреляли Об этом будто бы рассказал говоривший по-эстонски немецкий офицер. Офицер удивлялся выдержке. Рийсмана.

Яак Ноотма и парень, который все время слушал транзистор, помогли Андреасу снова улечься в постель. Андреас и без них бы забрался, - опираясь о край койки, он уже стал подниматься на ноги. Ноги не слушались, колени дрожали.

Парень рассказывал, что он слышал падение. Грохнуло так, что заглушило транзистор.

Каарин уверяла, что грохот был слышен в коридоре.

Андреас не заметил ее появления. Мучительное вставание от всего отвлекло. В ушах гудело, сердце колотилось. Узнав Каарин, он оторопел. Теперь все его внимание сосредоточилось на ней, он забыл и Эдуарда и то, что вскинуло его.

Появление Каарин подействовало и на Эдуарда. С сестрой своей он не виделся несколько лет, общались они реДко.

– Дурацкая история, - буркнул Андреас, - вывалился из кровати.

Он не сводил глаз с Каарин. Андреас ушиб себе 'локоть, на лбу кровенилась ссадина.

– Вы разговаривали, - сказал молодой человек, - сквозь музыку доносились голоса.

– Беседовали, - пробормотал побледневший Эдуард, он все еще не мог прийти в себя.

– Болтали о том о сем, - добавил Андреас.
– Вдруг... бац на пол. Не пойму, как это я умудрился.