— Ты становишься настоящим натуралистом, Джейк, — заметила Лоуви. — У тебя даже журнал наблюдений есть. Я тоже начала такой вести. Мне нравится записывать, что случилось за день. Почти как в дневник.

— Что случилось, у меня не очень получается записывать, — сознался я. — Я все больше рисую. Зато… я теперь пишу папе. Письма. Почти каждый день. Ему все можно рассказывать — что я видел, что чувствовал. Я когда ему пишу, мне кажется, что он рядом. — Я смутился, тряхнул головой. — Это, наверное, непонятно.

— Почему же, понятно, — возразила Лоуви.

Я посмотрел — шутит она или нет. Глаза у нее были ласковые, сочувствующие.

— По крайней мере, мне. — Она застенчиво улыбнулась. — Очень даже понятно.

Я и оглянуться не успел, а из меня уже полились рассказы о том, как я переживаю из-за папы и его ампутации. Под жарким солнцем, в этом водном лабиринте, слова будто вытаскивало из меня силой прилива.

Лоуви притихла. И я вдруг понял, что все время говорю сам.

— Прости, — сказал я смущенно. — Я разболтался. Тебе скучно.

— Нет, — тут же ответила Лоуви. Покачала головой. — Просто… — И она отвернулась.

— Просто — что?

— Я вот послушала, как ты рассказываешь про папу, про свои письма, и подумала о своем папе, что… может… мне бы тоже надо ему написать.

— А он что, типа, с вами не живет?

Лоуви перестала грести. Я тоже перестал, и вокруг внезапно стало ужасно тихо. Наши каяки плыли рядом по поверхности воды.

— Я тебе расскажу одну вещь, но ты обещай, что никому не разболтаешь.

— Да, обещаю.

— Мой папа Этан… — Лоуви запнулась. — Он не мой настоящий папа.

Чего тут такого особенного?

— Твои родители развелись?

Лоуви качнула головой:

— Нет. Они вообще не были женаты. Этан как бы всегда был моим отцом. И он очень хороший папа. Но мой настоящий отец, Даррил… — Она осеклась, но потом выпалила: — Он в тюрьме.

Рот у меня раскрылся сам собой. В тюрьме? Я никогда не знал никого, кто сидел бы в тюрьме.

Лоуви посмотрела мне в лицо и пожала плечами.

— Да, вот так все всегда и реагируют — поэтому я никому и не рассказываю.

— А за что его посадили в тюрьму?

— За кражу. Он не вор. В смысле, он украл… — попыталась она объяснить. — Даррил — музыкант, но, похоже, зарабатывает очень мало. Вот он и воровал, чтобы дальше заниматься музыкой. — Она закатила глаза. — Часто. Мама говорит: наконец получил по заслугам.

— Я тебе очень сочувствую.

Лоуви посмотрела в водяную даль.

— Да чего тут сочувствовать. Но и гордиться мне тоже нечем.

— А вы с ним встречаетесь?

Она качнула головой.

— Он мне писал пару раз, но мама сказала ему перестать. Не хочет, чтобы я с ним общалась. Я люблю своего папу Этана. Он меня удочерил, все такое. Но иногда все-таки думаю, как там Даррил. Интересно мне, понимаешь? А тут и ты еще заговорил про своего папу. Ну, что он так далеко.

— А может, тебе написать ему письмо? — Мне казалось, на этот вопрос очень просто ответить.

— Даже не знаю, — сказала Лоуви, нахмурившись. — И что я ему скажу?

— Ну можно спросить, как у него дела. И про другие интересные тебе вещи.

Она опять качнула головой.

— Да уж. Если я это сделаю, мама прямо с катушек слетит. Она мне даже имя его упоминать не разрешает.

— А мне стало легче, когда я начал писать папе. Он мне пока не ответил. И все равно так, будто бы… — Я пожал плечами. — Он не так далеко.

Лоуви опять взялась за весло.

— Давай прекратим этот разговор, — сказала она тем тоном, к которому прибегала, когда сердилась. — Я просто хотела объяснить, почему так странно себя вела, когда ты рассказывал про своего папу. — Она ткнула в меня пальцем и сощурилась. — И обещай: никому ни слова! Никогда!

Я не понял, почему она вдруг рассвирепела, и мне очень хотелось ее успокоить.

— Обещаю.

При этом на душе было нехорошо. Я все лето только и думал про своего папу, мне даже в голову не пришло расспросить Лоуви про ее семью. Или спросить у Мейсона, как там его мама.

— Давай, двинули, — сказала Лоуви, опуская весло в воду и делая мощный гребок. — Мейсон, наверное, уже на причале.

Лоуви понеслась вперед, снова став той Лоуви, которую я хорошо знал. Когда я поймал нужный ритм, руки у меня так и горели, а она уже скрылась за следующим поворотом.