Он подождал, пока переводчик переведет.

— Мне ли не знать, как историку, всю динамику англо-русских отношений, начавшихся в XVI веке, достигших большого уровня и, к сожалению, большой сложности с века XIX.

Он разливался соловьем, глядя, как лица политиков начинают разглаживаться. Еще бы не разглаживались. Сейчас он на бис исполнял свою речь на представлении последней монографии полтора года назад. А тогда ему аплодировали все — даже идеологические противники.

На фоне общей эйфории он вынес свое предложение:

— Я считаю, что стороны должны констатировать историческое право Абхазии и Южной Осетии на самостоятельность.

Англичане, усыпленные речью Романова, запротестовали не сразу. Но их протест был твердым и решительным.

— А также признать право Грузии на территориальную целостность.

Теперь запротестовали русские.

Договаривающие стороны протестовали не долго — до того, как не увидели, что оказались в одной лодке. Никогда еще в ходе текущих переговоров они не имели такого единодушия. Это заставило их остановиться. Если одни протестуют, то другие должны настаивать на выдвинутом предложении.

Воспользовавшись этим, Романов скороговоркой поблагодарил за разрешение произнести речь и сел.

Похоже было, что ни англичане, ни русские не были готовы к такому подходу. Премьер-министр и президент некоторое время переглядывались, затем склонились к своим министрам.

В отличие от предыдущих полутора дней, разговор перешел на деловые нотки. Нет, предложение Романова принять было нельзя. И не только из-за нерешительности. У каждой стороны были союзники, было, в конце концов, общественное мнение, которое не поймет резкого перехода. Да и само предложение господина российского ученого и видного общественного деятеля было откровенно странновато. Поэтому, покатав предложение Романова туда — сюда вторую половину дня, стороны решили вынести его на ассамблею ООН, без пользы обсуждающее грузинский вопрос уже который год.

Но, по крайней мере, расстались высокие стороны не только без особой вражды, но и без открытого недовольства.

Переговоры Российского президента с правительством Ее Величества завершились, как говорится, на конструктивной ноте и в согласии продолжить переговоры в скором будущем.

Этого-то Романов и добивался. Его предложение из цикла и волки сыти, и овцы целы, было нереалистично. Зато расстались почти как друзья.

И продолжат как-нибудь и когда-нибудь, поскольку российская делегация улетала в этот же вечер.

Дмитрий Сергеевич огорченно вздохнул. Президент настоятельно предложил Романову лететь с ним. Он едва успел позвонил напоследок Маше, чтобы сказать — после прилета в Москву он становится свободным человеком и может вылететь в Лондон в ближайшие дни.

Маша тоже грустно вздохнула в трубку, но устраивать истерику не стала. Как сотрудник Форис Офис она хорошо знала жизнь дипломатов и их жесткий график.

И все.

Следующего раунда англо-русских переговоров и их встречи стоило ожидать в неопределенном будущем.

Часть II

— Присаживайтесь ко мне ближе.

Президент лучился мягкой улыбкой. Эдакий добродушный дядька, от которого, если забыть, кто он такой, ждешь только хорошего. Как от деда мороза в новогоднюю ночь, когда тебе только шесть.

Дмитрий Сергеевич, слегка подумав, сел рядом. А что делать? Самолет, слегка подрагивая, наматывал которую сотню километров, и висеть в воздухе, когда ты и так висишь в воздухе, было, по крайней мере, несерьезно. И отказывать без причины ни к чему.

Он и так считал, что его дипломатическая песенка спета и что по приезде ему скажут до свидания и отпустят подальше. Хотелось бы верить, чтобы не дальше родного института, а то ведь закатят куда-нибудь. Страна у нас большая, закатить можно куда угодно. Хоть в Киров, хоть в Норильск. А можно и в Петропавловск на Камчатке. С хорошей зарплатой, с приличной квартирой, но подальше.

В таких условиях дерзить президенту страны ни с того, ни с чего не стоит. Разный у них уровень.

Как говорится, гусь свинье не товарищ.

Хорошая поговорка. Никто не торопится узнать, кто есть кто, сразу замолкают и хитро переглядываются.

Он улыбнулся.

Анатолий Георгиевич Мануйлов, приняв улыбку на свой счет, прокомментировал ее:

— Улыбаетесь? Я бы тоже улыбался. Из этих дипломатических потасовок, единственный, кто выиграл — это вы. И англичан обскакали в симпатиях их общества, и нас — в симпатиях нашего общества. Лихо!

Дмитрий Сергеевич сменил выражение лица на кислое.

— Для меня война закончилась, — сказал он, — с завтрашнего дня я вернусь в институт истории, сяду за очередную монографию. А эти дивиденды, о которых мне уже говорил Алексей Антонович, а теперь вы, куда они мне? Политикой я заниматься не собираюсь, ни внешней, ни внутренней… Ну так, может совсем немного, — добавил он, слегка лукавя. Сладкий запах политической отравы уже начал проникать в его сознание.