— Не переживай, — мрачно проговорил тесть. — Взятые в плен на свободу уже не выйдут.

— А дети? — тихо спросила Оля и осеклась, наткнувшись на холодный взгляд отца. Впрочем, уже через секунду тот смягчился.

— Младшие будут отданы в государевы пансионы на братчинный кошт [13] , старшие же… остались под развалинами замка, — ответил дочери Бестужев и, чуть помедлив, договорил: — трое их было, погодки от пятнадцати до семнадцати лет. Все трое — твёрдые вои, и бились не хуже взрослых.

— И живыми их взять не получилось бы? — зачем-то уточнила Оля. Тесть покачал головой.

— Во-первых, они засели в арсенале, да не одни, а с охраной. Арсенал же у Вишневецких был богатейший, так что выкурить его защитников можно было бы только измором, да времени на планомерную осаду у дружин не было. Затянись штурм хоть до полудня, и к Вишневецким подошли бы союзники, и тогда вместо запланированного блица у бояр вышла бы натуральная мясорубка… — Бестужев замолчал.

— А во-вторых? — тихо спросила моя жена.

— На сходе бояр-участников похода было решено, что герб Вишневецких должен быть перевёрнут, а значит, ни одного человека, способного продолжить их кровь и линию, в живых не оставят, — глухо отозвался тесть. — И государь это решение поддержал, поскольку «со времён Дмитрия Московского не было иного приговора людоловам на землях русских». И если взглянуть на нашу историю, так ведь прав Роман Васильевич. За угон в рабство русских подданных наши государи виновных не то что родами вырезали, как тех же ногаев или крымчаков, целые города, бывало, жгли. Что Старую Казань вспомнить, что Кафу…

— Но детей ведь пожалели? Ты же говорил о государевых пансионах… — напомнила Оля. Настырная.

— Говорил, — кивнул тесть. — Пожалели. Вот только дети эти, даже те из них, что по крови и линии могли бы наследовать род князей Вишневецких, в ближайшем будущем станут подданными нашего государя, а, следовательно, принять княжеский титул той же Речи Посполитой уже не смогут никогда… Им того ни наши законы, ни польские не позволят. К тому же, за уцелевшие активы рода сейчас начнётся серьёзная драка меж вассалами, союзниками и младшими родичами, так что к моменту совершеннолетия самого старшего из детей Вишневецких от их наследства останутся лишь воспоминания. Все эти Збаражские, Несвицкие, Порыцкие… делить богатства родственников они будут долго, с упоением, и, понятное дело, без боя поделенное не отдадут ни друг другу, ни кому-то со стороны.

— Вот, кстати, — подал я голос. — А эти родственники не будут претендовать на титул Вишневецких и главенство в гербе? Не получится ли так, что через год-другой боярским дружинам вновь придётся идти к ним в гости, чтобы снова щит перевернуть? Во исполнение ранее принятого решения, так сказать…

— Знаешь, Кирилл, ещё лет триста назад, наверное, так и было бы, — с готовностью отвлёкся на теоретизирование Бестужев. — Но с тех пор, как в Речи Посполитой были приняты Августовы ордонансы [14] , закрепившие иерархию в гербах, этой проблемы можно не опасаться. Главенство в гербе Корибут будет передано следующему по старшинству роду, скорее всего Несвицким, но претендовать на титул и имя рода они не смогут. Всё, кончились князья Вишневецкие.

— Это хорошо, — вздохнул я. — Осталось убедиться, что вместе с ними закончатся и похищения.

— А мы проследим, Кириллушка, мы проследим, — хищно ухмыльнулся тесть. — Поверь, мои люди недаром хлеб едят.

На этой «оптимистичной» ноте и закончился наш ужин, после которого меня нашёл взъерошенный, но довольный, словно обожравшийся сметаны кот, Вячеслав.

— Ты чего такой… — спросил я ввалившегося в библиотеку Вячика. Тот обвёл обстановку шалым взглядом, взъерошил и без того находящиеся в беспорядке светлые лохмы и хохотнул.

— Какой «такой»? — спросил он, усаживаясь в кресло.

— Суматошно-ошалевший, — кое-как сформулировал я свои впечатления.

— С ба-абушкой познакомился, — растянул губы в широкой улыбке вечно серьёзный Вячеслав. — Завтра Анютку к ней повезу. Будет старой битва при Ватерлоо. Полюбуюсь!

— Стоп-стоп-стоп, — замахал я руками. — Какая, к синим дьяволам, бабушка?! Откуда?

— Да не моя же, — фыркнул Вячик. — Лизина бабушка! Ух, монстра! Фрау Малице [15] у неё учиться и учиться…

— А, так ты с Великой Мегерой знакомство свёл, — понимающе протянул я. — И жив остался, здоров и при памяти… Понравился, значит.

— Э-э… — затормозил Слав и, чуть помедлив, осторожно поинтересовался: — а если бы не понравился?

— Смешала бы с дерьмом, поиздевалась бы вдоволь, да и спалила в пепел, — пожал я в ответ плечами. — Елена Павловна у нас дама серьёзная, весь московский свет в кулаке держит. Единственная женщина — глава боярского рода в Русском государстве, чтоб ты знал. С ней даже государь наш старается не ссориться. Во избежание, так сказать…