Вновь нацепивший свою маскировку, дед появился в полупустом сквере только через полтора часа, когда я уже откровенно устал рассматривать здешние архитектурные красоты и, устроившись на чугунной лавочке в тени раскидистого дерева напрочь неизвестного мне вида, в очередной раз с удовольствием рассматривал царский подарок.

— Любуешься? — присаживаясь на лавочку, озвучил очевидное Скуратов-Бельский.

— Можно и так сказать, — кивнул я. — Но вообще, скорее наслаждаюсь зримым воплощением моей свободы.

— О как! — крякнул дед. — Я полюбопытствую?

Чуть помедлив, я всё же вложил папку в его протянутую руку. Никита Силыч довольно споро пробежал взглядом по хитрой вязи текста и, задумчиво покачав головой, с громким хлопком закрыл папку, после чего вернул её мне.

— Однако, — протянул он. — Затейливо получается. И тебя с возможного крючка снял, проявил добрую волю, так сказать… и сына по носу щёлкнул, и…

— Создал прецедент, — согласно кивнул я. — Ранее никаких конфирмаций для создания именных школ не требовалось, в отличие от родовых. Но в этой грамоте-то форма моей будущей школы не указана вовсе. И понимай как хочешь.

— Именно, — кивнул дед. — С другой стороны, кому от этого плохо? Законодательно-то всё остаётся, как было, по крайней мере, пока.

— Но повод для изменения этого самого законодательства теперь имеется железный, не так ли? — усмехнулся я.

— Верно. Причём, скорее всего, никаких реальных препятствий со стороны Думы и Собора эти изменения не встретят, — подтвердил мои умозаключения дед. — Когда в последний раз у нас открывалась именная школа? В тридцатом году, дай бог памяти, Василий Ощепков открыл своё заведение. Почти девяносто лет назад. А в мире вообще?

— В тысяча девятьсот девятнадцатом. Тогда в Нихоне в префектуре Киото была открыта именная школа Морихея Уэсибы, — ответил я.

— Вот видишь, — развёл руками Скуратов. — Ныне открытие школы, что стихийной, что эфирной — редкость небывалая. Хватает родовых заведений, да государственных. Так что, спорить с его величеством на тему конфирмации открытия частных школ никто не станет. Смысла нет, как и прямой выгоды. Разве что в Соборе повозмущаются о притеснениях государевых людей. Да и то не всерьёз, а так, порядка ради… Ладно, то дела царские, нас с тобой не касающиеся. Лучше скажи мне, юноша, ты статут пожалованного ордена уже прочёл или…

— Или, — вздохнул я. — А что, никак там подвох какой имеется?

— А как же? — коротко рассмеялся дед. — Чтоб Рюриковичи да без подвоха… не, брат, шалишь! Не та семья, не те традиции. В общем, настоятельно советую не затягивать с ознакомлением. А будут вопросы, позвонишь, отвечу. Лови номер…

Коммуникатор на моей руке дрогнул, принимая очередное сообщение, и я тут же вспомнил о другом извещении, пришедшем на него во время речи государя. Правда, пришлось вновь отложить его прочтение, чтобы не отвлекаться от разговора с дедом. Тем более, что он заговорил о вещах, мне весьма и весьма интересных.

— Эмпатия шалит, Кирилл? — после недолгого молчания внезапно спросил Скуратов.

— Есть такое дело, — подобрался я.

— И контроль над эфирными техниками ухудшился, да? — прищурившись, протянул дед.

— Ты что-то знаешь, — констатировал я.

— Что-то… — не стал отрицать Никита Силыч и вздохнул. — Не думал, правда, что процесс будет столь скорым. Обычно гранду лет пять-шесть требуется, чтобы к первому пределу подойти. Но у тебя же всё не как у людей, да?

— Будто в этом есть моя вина! — фыркнул я, но тут же перебил сам себя. — Что за предел?

— Предел восприятия, — нарочито небрежным тоном отозвался Скуратов, но, не заметив признаков понимания с моей стороны, сменил тон. — Невежда.

— И в этом нет моей вины, — улыбнулся я. — Можешь направить все претензии моему учителю.

— Это кому ещё? — возмутился дед.

— Настоятелю Аркажской обители… покойному, — развёл я руками.

— Да тьфу на тебя! — расслабился Скуратов-Бельский и, чуть помолчав, неожиданно закатил целую лекцию о развитии эфирников, достигших уровня гранда. Недолгую, но весьма познавательную, из которой можно сделать простой вывод: развитие оператора Эфира не прекращается до тех пор, пока он использует свои умения. Будет использовать чаще, будет развиваться быстрее. Не будет использовать — сначала замрёт в развитии, а после и вовсе начнёт деградировать. И гранды здесь не исключение. Более того, именно на этом этапе развития оператор Эфира начинает зримо проявлять склонность к тем или иным манипуляциям. Кому-то лучше даётся сенсорика, кому-то оперирование с материей или энергией. Кто-то обретает возможность более плотного и осознанного взаимодействия с информационной частью Эфира… в общем, вариантов множество, и чем старше становится гранд, тем более «индивидуальными», не похожими на другие, становятся его умения и возможности. Собственно, предел восприятия, как назвал его дед, и является той чертой, границей, отделяющей «обычных» грандов от их коллег, осознавших свои сильные стороны. И все те непонятки, что происходят со мной в последнее время, как раз и являются первыми признаками приближения к этому пределу.

— А сколько их вообще, пределов этих? — спросил я Скуратова, когда тот, наконец, закончил лекцию.

— Неизвестно, — развёл руками он. — Я прошёл четыре, а светлой памяти Игнат Афанасьевич, по слухам, все шесть одолел.

— Это Шапошников, что ли? — уточнил я. — Который второй мой дед?

— Кхм, — Скуратов-Бельский опешил, но уже через секунду со вздохом кивнул. — Он самый. Но, скажу тебе, что это наверняка не потолок. Вообще, существует теория, что количество этих самых пределов неограниченно ничем, кроме срока жизни оператора Эфира.