— Всегда есть место сложному и простому, — ответил Мяк.

— Сложному есть место? — запротестовал Нуда. — Нет во мне ничего сложного! Вот он я, весь простота! — Он распахнул старую куртку, постучал себя ладонью в грудь и продолжил: — Вот, всё во мне просто, и душа моя простая покоя просит!

— Покоя просит душа? — прохрипел Небритый. — Без фанфарика просит?

Нуда запахнул куртку, поёжился и пробубнил:

— Без фанфарика. Могу и без фанфарика.

Он потрогал свой раненый палец, выставил его на общее обозрение и уверенно заявил:

— На бюллетене я! На бюллетене.

— Пора на работу, — прохрипел Небритый. — Все при деле, а Нуда у нас в санатории.

— На бюллетене я! — повторил Нуда и осторожно погладил свой палец.

С минуту компания молча рассматривала съестное. В ярком свете фонаря колбаса выглядела весьма привлекательно, да и запах, потихоньку поднимавшийся от поверхности стола, будоражил аппетит присутствующих.

Мусьё подхватил одну колбасину, сломал её пополам, откусил приличный кусок и смачно прожевал его. Остальные пристально наблюдали за ним, застыли вроде как в ожидании, что же произойдёт далее. А Мусьё, с удовольствием проглотив первый кусок, повертел шматок колбасы перед своим носом и, прежде чем откусить второй кусок, произнёс:

— Ништяк! Чего ждёте? Ешьте.

Нуда огляделся и, не заметив недовольства в поведении небритого, взял вторую половину колбасины и откусил от неё небольшой кусочек. Небритый несколько раз кашлянул и, закрыв глаза, прохрипел:

— Инстинкт важнее мысли.

А Нуда, ещё не прожевав колбасу, пробормотал:

— Ваши сложности мне ни к чему. Лучше жуйте продукт.

Небритый открыл глаза и, указывая на Нуду, произнёс:

— Ну что ж, Мяк, придётся его на вокзал послать вместо тебя. Пусть поработает на бюллетене.

Мяк очнулся от созерцания фонаря и, кивнув, ответил:

— Я договорюсь. На моё место.

Небритый снова закрыл глаза, откинулся в кресле и прохрипел:

— Ну что, Нуда, пойдёшь на культурную работу? Это не камни ворочать.

Нуда, распробовав еду, жадно поглощал кусок колбасы.

— Что молчишь, камнетёсец? Боишься вокзала?

— Не боюсь, — отреагировал Нуда, отрывая руками кусок хлеба. — Только пусть Мяк научит меня. На базе у меня всё другое было.

Небритый закрыл ладонями глаза и проворчал:

— Да, учиться надо! Всех учить надо! А где взять учителей? Мяк, где взять учителей?

Мяк отошёл от стола, прислонился к тёплой трубе и вспомнил, как его учил дядька. Как заставлял общаться со сверстниками и изживать из себя, как частенько ворчал он, эту интеллигентскую застенчивость.

В дядькином городке, недалеко от вокзала, имелось культурное заведение. Местные называли его клубом, хотя на самом деле это каменное строение с колоннами обзывалось Домом культуры. По выходным для граждан в клубе показывали кино, а в субботние дни вечером (такая уж была традиция) происходили танцы под пластиночную музыку. Старшее поколение относилось к танцевальным мероприятиям без восторгов, даже скорее как к неизбежному негативному явлению, поскольку частенько молодёжь хулиганила там и дело доходило до драки между верхним и нижним городом. Но поскольку танцульки — так эти события называли старики — среди молодёжи были весьма популярны и, как-никак, мало-мальски создавали, как выражалось местное начальство, территорию культурного общения, то субботние танцы проводились регулярно, особенно в зимнее время, когда у городской молодёжи свобода была ограничена холодной погодой.

И вот как-то раз решил дядька выпихнуть своего подопечного на танцы. Резон дядьки был понятен: пусть парень пообщается со сверстниками в непринуждённой обстановке. А парень после учёбы уединялся в каморке и с неохотой выходил из своего логова на люди. Дядька решил лично проводить его в клуб, то есть почти что насильно доставить парня на территорию культурного общения. Приоделись они во всё, для таких случаев, лучшее. Дядька даже достал из старого шкафа свой бостоновый костюм и галстук, который он надевал, наверное, на свадьбу, а парнишку облачили в выходную куртку и брюки, но без галстука, так как этот предмет мужского туалета в доме существовал в единственном экземпляре.

Танцульки были в самом разгаре. Усилитель гремел, быстрый фокстрот сменял танго, звучали популярные песни. Девчонки жались по краям, а парни щеголяли модными в то время клёшами, дефилировали вдоль стен, выбирая себе партнёрш. Дядька явно выделялся, как белая ворона, в старомодном костюме среди веселящейся молодёжи. Особо не соответствовали местной ауре его прямые, как столбы, брюки. Дядька к наблюдаемым модностям относился если не враждебно, то уж во всяком случае неодобрительно. Наверное, он редко выходил в люди и, увидев эдакую расклёшенность мужских брюк, вначале несколько изумился, даже приоткрыл рот от удивления, а затем насмешливое выражение ярко проявилось на его физиономии и дядьку разобрал нравственный порыв обличения неправильной моды. Он на пару минут подзабыл о своей миссии и о своём подопечном. Завидев парня с особо широкими штанинами, в складках которых для пущего воздействия на противоположный пол были обустроены маленькие лампочки, горящие разноцветными огоньками, дядька изрёк:

— Во, электричество в штанах!

Громкий возглас дядьки не остался без внимания — его язвительно-осуждающий тон произвёл на слушателя возбуждающее впечатление. А поскольку парень к тому же уже был несколько разогрет танцульками, присутствием девчонок и, видимо, непростыми напитками, которые по традиции некоторые ухажёры употребляли мало-помалу для куража, то его реакция на дядькины слова оказались весьма резкой.

— Ты, папаша, шёл бы отсюда пока цел! — ответил ухажёр дядьке и угрожающе остановился возле него.