— Мяк вот фанфарик принёс.

— А чего это Мяк ко мне не зашёл? — спросил голос. — Посидели бы у костра.

Мяк повернулся в темноту и ответил:

— Другой огонь обслуживал. Подходите, выпейте да согрейтесь. А про костёр потом покалякаем.

Из темноты вышел Небритый, занял своё кресло и произнёс:

— Раз есть фанфарик, то наливайте, не тяните резину, а ты, Мяк, всё равно подлец!

— Я знаю, — ответил Мяк.

Небритый не спеша выпил целый стакан, занюхал выпитое кусочком пирожка и спросил:

— Что тут за огонь у вас, который надо обслуживать?

Мяк взглянул на Мусьё; тот тщательно делил остатки фанфарика между собой и Нудой и, видимо, совсем не собирался отвечать Небритому. Мяк не стал тревожить его и ответил:

— Бродяги костёр наверху развели — пришлось потушить.

— Ага, — удовлетворённо ответил Небритый и прохрипел: — Бродяги есть дерьмо, нам с ними не дружить. Гнать их всех надо из либертории, скоро всё здесь загадят, лысый глаз!

— Да, надо гнать, — поддакнул Нуда. — Вот я сижу на бюллетене, огонь не развожу, как эти бродяги. Надо против них закон какой-нибудь сделать, чтоб не шлялись здесь. Не их это место, это наше место! Куда смотрит начальство?

— Никуда оно не смотрит, — прохрипел Небритый. — Ты, Нуда, всё с пальцем своим сидишь — долго ли будешь бюллетенить? Вот бы, как поправился, и стал бы охранять наше место от бродяг.

— Я не могу, — решительно ответил Нуда. — Я словорубщик, у меня другое занятие. Вот бы Профессор — он хоть и без ноги, но зато фанфарик не любит. Для охраны это полезно.

— Ты, камнетёсец, совсем без головы! Как инвалид охранять может? Разве что часовым его на входе установить — если что, криком кричать будет. А так… — Небритый задумался и добавил: — Не выйдет из Профессора ничего. Вонька его не отдаст. Заходил я к ним. — Небритый криво улыбнулся, кашлянул пару раз и прохрипел: — Она его у церкви пристроила. Прибыльное место. Постоит пару часов — и барышом на весь день Воньку и себя обеспечит. Не то что у тебя — камни ворочать за еду.

— Я на бюллетене, а то бы… — грустно ответил Нуда.

— А то бы, а то бы… — перебил его Небритый. — А то бы что, озолотил бы всех? Молчи уж, лысый глаз! Небось без жратвы целый день сидишь?

— Как вы не понимаете! Я на бюллетене, — ответил Нуда и недовольно отвернулся от стола.

Небритый тяжко вздохнул, вяло пожевал остатки пирожка и заметил:

— Мало мудрости здесь. Мало. Дорогу ещё никто не прошёл.

— Дорогу? — удивился Мусьё. — Какую дорогу?

— Такую, — нехотя ответил Небритый. — Да ты и не поймёшь. Вот только Мяк, может, и сообразит. Сообразишь, Мяк?

Мяк подошёл к столу, осмотрел пустую бутылку и ответил:

— Не знаю. Может, и смогу.

— Вот, даже Мяк сомневается, а ты… — Небритый повернул голову в сторону Мусьё, — ещё спрашиваешь, какую дорогу!

Нуда повернулся к столу и забормотал:

— Вы опять мудрите — хотите сказать, что умнее всех! Норовите обидеть. Ну, Мусьё — так он ещё молодой, ему вы завидуете, а я? Я уж ветеран, и кое-что соображаю. И нечего тут передо мной вилять! Говорить надо понятно, а если непонятно, то это шизики разные так делают. Мы же не шизики — зачем нам так сложно?

— Нам незачем, — согласился Небритый. — А кто осилит дорогу, тот знает путь. Вот Мяк ещё не знает путь, дорогу ещё не осилил, лысый глаз! Он идёт по ней и конца её не видит. — Небритый обратился к Мяку:

— Прав я или нет?

Мяк молча кивнул.

— Соглашаешься, — прохрипел Небритый, склонил голову набок и тихо засопел.

Мусьё потрогал горячую трубу, потёр ладонью лоб и тихо объявил:

— Посплю — завтра рано на рынок.

Он залёг на матрасе и моментально заснул. Нуда вскинул голову, огляделся и, ни слова не говоря, сполз вниз. Мяк остался один за столом, положил голову на руки и задремал. И снилось ему детство.

Тёплый день, и он в одних трусах бегает по ромашковому полю, а мать стоит на краю и, улыбаясь, следит за ним. Мальчишка бежит к ней, разрывая высокую траву; стебельки цепляются за ноги, не дают ему сильно разбежаться. Он торопится, руками раздвигает траву и бежит дальше и дальше. Конец поля уже близок, он поднимает голову и видит, что матери там уже нет. Он подбегает ближе к краю и останавливается — перед ним глубокий обрыв, и внизу, в тумане, ничего не видно. Ему становится страшно, он отступает назад и просыпается.

В подвале никого нет. Кресло пустует. На матрасах тоже никого. Фонарь еле светится. Мяк встаёт из-за стола и по темноте выбирается наружу. Звёздное небо встречает его, лёгкий мороз освежает заспанное лицо. Новый день сулит ему новые заботы, новую работу исполу. Мяк не спеша идёт в сторону вокзала, где теперь его место, где он хозяин своего угла до тех пор, пока дежурный не передумает.

«Он теперь, наверное, долго не передумает», — думает Мяк и ускоряет шаг. На востоке забрезжил зимний рассвет.