Командир провожает экипажи до самой стоянки. Смотрит на гнущиеся на ветру сосны, быстро бегущие по небу облака. Погода не сахар. А в море и того хуже, крутая волна.

–  Как бы не переломилась торпеда на волне, - вздыхает Пресняков.

–  И я об этом думаю, - кивает Иванов. Борзов, конечно, знает, что так может случиться. Вдруг он останавливается, обнимает Преснякова за плечи и говорит, глядя в глаза:

–  У тебя под самолетом наша последняя торпеда. Утопить ее не имеешь права. И промахнуться тоже. И к тебе, Николай, это относится в полной мере...

А в море разыгрывается шторм. "Торпеда наверняка не пойдет, - думает Пресняков. - Пойдем на ближний транспорт. Если Сачко и Токарев утопят его, пойду с торпедой на танкер. Если не попадут, попытаюсь торпедировать".

Вот он транспорт. Небольшой, но как здорово просел в воде, значит, перегружен.

–  Атака! - приказывает Пресняков ведомым. Уже на подходе поняли, что внезапной атаки не получится: гитлеровцы были готовы к противодействию. Но такого огня никак не ожидали. Трассы снарядов пронзают самолет Сачко. Летчик отвечает огнем из четырех пушек и двух крупнокалиберных пулеметов. Сейчас Сачко сбросит бомбы. Но что это? Он перемахнул через транспорт, не сбросив бомбы. Не был уверен в расчете? Тогда зайдет снова. Бомбы Токарева взорвались с недолетом и не принесли вреда судну. Значит, надо торпедировать. Пресняков бросает машину из стороны в сторону, чтобы избежать поражения. Все же осколки пробивают крылья и фюзеляж. А в голове слова Ивана Ивановича: "Промахнуться не имеешь права..."

–  Бросил! - восклицает Иванов.

–  Торпеда пошла, - докладывает Скляренко.

Большая удача, что торпеда не сломалась на крутой волне. А уж попасть должны, упреждение Иванов дал точное. Торпедоносец над транспортом. Видели: атака неотвратима, торпеда идет точно по центру атакованной цели. Сейчас транспорт взорвется и уйдет на дно. Но что это? Торпеда проходит под транспортом, а самолет окутало вспышками десятков разрывов.

Развернув самолет, Пресняков в недоумении смотрит на судно. Как могло случиться, что торпеда прошла под груженым транспортом?

Звено собралось вместе. Остается одна надежда - на бомбы Сачко. Но прежде надо узнать, почему ведомый ни сбросил фугаски в первом заходе.

–  Не раскрылись замки, - отвечает Сачко. - Пытался сбросить аварийно тоже бесполезно...

"Странный какой-то голос у Сачко," - подумал Пресняков, но спрашивать больше ни о чем не стал: понятно состояние летчика при такой неудаче.

Летели домой виноватые и злые.

..Пресняков и Токарев уже зарулили на стоянку, а Сачко ушел на второй круг. И вдруг тревожный голос Иванова:

–  Без шасси заходит!

Тяжелая минута для летчика. Винты, коснувшись земли, мгновенно погнулись, заскрежетали створки бомбо-люков... Пресняков и Иванов подбежали к" распластавшемуся самолету. Сачко неподвижно сидел в кабине. По лбу, заливая глаза, текла кровь...

Инженер Островский, видавший виды за войну, и тот удивлен:

–  Непонятно, как Сачко дотянул - самолет избит снарядами сверх предела.

Доклады Борзов слушал хмурый. Преснякову казалось, что он читает мысли командира. Наверное, чертыхается в душе: "Мол, втроем не смогли потопить один транспорт размерами меньше среднего. Простительно Токареву, совсем молодому летчику. Простительно даже Сачко, он лишь считанные дни в полку. Но ты, Александр, как же ты мог, ведь на тебя с Ивановым я больше всего и рассчитывал". Так раздумывал Пресняков и был недалек от истины. Но почему так тщательно рассматривает командир каждую рваную пробоину в крыльях и в фюзеляже машины Сачко, почему ощупывает порванные провода и тросы, разрезанные патрубки и трубопроводы. Отчего не сбросились бомбы, он уже выяснил, но продолжает осматривать самолет. Кажется, он понял, что произошло, однако не спешил с выводами, хотел в чем-то окончательно убедиться.

–  Поедем к вашей машине, - бросил командир Преснякову и Иванову.

Снова тщательный осмотр.

–  Большинство попаданий - при пролете над транспортом, - размышляет вслух Иван Иванович. - Били в упор. Значит, вы атаковали правильно...

У Преснякова отлегло на душе: командир вовсе не думает, что экипажи бомбили и торпедировали в белый свет, как в копеечку, они атаковали с минимальных дистанций. Так и было. Борзов между тем продолжал:

–  Но транспорт, говорите, не больше трех тысяч? Откуда же за несколько минут столько пробоин? Выходит, на транспорте десятка полтора стволов. Что-то не припомню, чтобы они были на таких судах.

Снова рассматривает и подсчитывает пробоины. Транспорт перегружен, сидит чуть не весь в воде, а торпеда проходит под килем, не задевая... И вот еще что: идет транспорт днем один, без всякого охранения, идет там, где его не только мы, но и пикировщики и даже штурмовики могут обнаружить. Будто заманивает. Гвардейцы слушают молча.

–  Ловушку нам приготовили немцы, вот что, - вдруг убежденно говорит Борзов. - Соорудили плавучую батарею, замаскировали под транспорт и поставили, как охотник подсадную утку, близко к нам, а в это время дальними дорогами пропускают караваны.

Впервые за этот мучительный час осмотра Борзов улыбнулся:

–  Вот мы на погоду обижались: мол, шторм, торпеда сломается. А это на счастье - фашисты не могли стрелять с обычной точностью. Так что повезло, все живы и секрет разгадан.

Уже в обычном, спокойном тоне спросил, как чувствуют себя Токарев и Сачко и, узнав, что они готовы снова лететь в бой, сказал Преснякову:

–  Не горюй, что торпеда пропала. Черт с ней, что последняя. Уже тыл наш на подходе. А разгаданная тайна десяти торпед стоит. Пошли в штаб.